— Я устал, дочь… — он потянулся к её щеке, оставляя кровавый след от разорванной перчатки.
— Он ещё не… — начал я, но Анастасия прервала меня, схватив за рукав:
— Он умрёт? Опять⁈
Я не ответил. Я подхватил Николая и на крыльях ветра поднял его обратно на балкон. Мы удалились вглубь дворца под ропот толпы. Я положил его на софу в кабинете какого-то министра.
— Ты… сделал это, — прошептал император, глядя сквозь меня, в бесконечность.
— Мы, — поправил я, вытирая с его губ кровь.
Он слабо рассмеялся, и звук этот был похож на шелест опавших листьев:
— Лжец… Ты знал, что я соглашусь… ради них…
Колокол где-то за спиной запел — низко, протяжно. Новый рассвет звал, но Николай уже закрывал глаза, его пальцы разжали медальон с портретом жены.
— Спасибо… за всё…
Я сидел рядом, пока колокол не смолк. Потом поднялся, подхватив тело. Ко мне из тени вышли Анастасия и братья. Они молчали. Понимали.
Победа пахла пеплом. А вдалеке, за рекой, уже всходило солнце — наивное, яркое, как дитя, не ведающее, какой ценой куплен его рассвет. Но я знал… Моей Власти хватит поднять на ноги даже самого израненного императора…
Глава 22
Я осторожно прикрыл дверь, оставляя Императора Николая Годунова в его покоях. Он выстоял, совершил казнь предателя, но сколько у него оставалось сил — этого никто не знал. Никто, кроме меня.
Времени не празднование победы было с лихвой.
Я шагал по коридорам Императорского дворца и мои шаги эхом отдавались в тишине залов, где совсем недавно заседали те, кто предал свою страну. Теперь же здесь было спокойно, но эта тишина являлась обманчивой. Настоящая война ещё не началась.
В малом зале меня уже ждали. Анастасия, Андрей, Борис и Марк.
Они сидели за столом, но никто не прикасался к вину или еде. Их лица были серьёзны, их взгляды цеплялись за мое лицо, словно ждали от меня правды, которую никто больше не мог сказать.
Я подошёл к столу и опустился в кресло.
— Всё ещё не верите, что я смог подчинить все шесть стихий?
Борис нахмурился:
— Ты понимаешь, что это невозможно?
Марк, несмотря на усталость, ухмыльнулся:
— Невозможное это по его части.
Андрей, молчавший до этого, заговорил, медленно, словно взвешивая каждое слово:
— Ты стал кем-то большим… Ты уже не человек. Глеб, ты… даже не маг. Как мне теперь играть с тобой в шахматы?
Анастасия, не сводившая с меня любящего и нежного взгляда, спросила:
— Но что это значит? Что будет дальше?
Я провёл пальцами по краю стола.
— Это значит, что мы ещё не победили.
Все замерли.
— Ты хочешь сказать, что Голицыных недостаточно? — опешил Борис.
Я поднял глаза и, наконец, сказал то, что не мог скрывать дольше: