И вот я решил спасать ситуацию и точил по старинке, бруском.

И, как обычно, в дверь постучали.

— Открыто! — буркнул я, не прерывая занятия.

В комнату заглянул Герасим.

— Дарова! — сказал он и спросил, — Не помешаю?

— Заходи, — кивнул я.

После того случая с неудавшимся самоубийством, Герасим сильно изменился. Сейчас он был чисто выбрит, подстрижен, одет в чистую рубашку с накрахмаленным воротничком и в видавший виды костюм, но опрятный и отглаженный. Пахло от него одеколоном, а ботинки были начищены до блеска. И главное, он был абсолютно трезв (после того случая, справедливости ради, следует отметить: пьяным или выпившим я его ни разу не видел).

— Чай будешь? — спросил я, и, зная, что он вечно голодный, добавил, — там Дуся картошки с грибами натушила. Будешь?

— Благодарствую, Муля, — степенно ответил Герасим, — но я уже поужинал. А вот поговорить хочу.

— Давай поговорим, — кивнул я, продолжая точить нож.

— Муля, ты брусок неправильно держишь, — вздохнул Герасим и строго сказал, — дай сюда.

В его ловких руках брусок порхал, словно бабочка-ночница, туда-сюда. Уже через пару минут все ножи были наточены до идеального состояния.

— Ты только бабе своей скажи, Евдокии, а то порежется ведь, — предупредил Герасим.

— Благодарю, — сказал я и добавил, — что-то давно не видно тебя было.

Тот посмотрел на меня с мрачным видом и признался:

— Так я же в деревню ездил, Муля.

— В какую деревню? — сначала не понял я.

— К Валюхе, — вздохнул Герасим.

— И как там она? Как приняла тебя? — от удивления я обо всём забыл, даже о Козляткине с его проблемами.

— Не очень она, — опять вздохнул Герасим, — работы там шибко много. Всё на материных плечах, а там дом же, хозяйство. Отец-то её с войны не вернулся, и мать сама всё тащит. И девки там, сёстры её, подрастают. И дочка. Вот Валюха, как приехала, так и впряглась сразу в работу. Головы поднять некогда, исхудала вся…

Он опять вздохнул и мрачно посмотрел на меня:

— А я же вижу, как ей тяжело. Она с лица совсем спала. Да и бабы там, в деревне, шпыняют её, за дочку, что нагулянная, и вообще.

Он немного помолчал, пожевал губами и продолжил:

— Она же, Валюха, хоть и незлобливая, а дурная. В село своё забитое приехала и на следующий день там свадьба у соседей была. Так она вырядилась и попёрлась туда, вся разряжённая. Ну, так, как она по ресторанам этим гулять привыкла. Ещё и, говорят, жёлтые румынки одела и плясала так, что кошмар. Вот бабы и осерчали на неё всем селом.

Я изумлённо покачал головой, это ж надо было додуматься.

— Так что совсем несладко ей там. И в колхоз не берут её. Там жена главного бухгалтера на неё окрысилась, что она на свадьбе с ейным мужем плясала, и велела, чтобы не брали её, даже в огородную бригаду.