Хулио поставил бокал на подлокотник.

— Я заметил.

— Да, — Джозеф улыбнулся тепло, по-родственному. — Ты не дурак, Хулио. Ты просто добрее, чем надо.

Лесть требовала осторожности. Перебор, и брат заподозрит неладное, недобор, и разговор уйдёт в никуда. Джозеф выдал ровно ту порцию, которую Хулио проглотит не жуя.

Тот и проглотил.

— Меня в этом доме держат за декорацию, — он покрутил бокал, глядя, как херес ловит свет лампы. — Картины, выставки, полоса в газете, которую я вымаливаю полгода. Ладно, пусть. Но я не позволю мальчишке разговаривать со мной в таком тоне.

— Ты можешь себе позволить обижаться, — Джозеф качнул стаканом. — Я нет.

— Это ещё почему?

Джозеф помолчал, подбирая слова, хотя они были давно готовы.

— Потому что ты свободен, а я нет, — он смотрел не на брата, а в тёмный сад за створкой. — Ты никогда не искал, на кого равняться. Просто пошёл своей дорогой, занялся тем, что тебе по душе, и отец в конце концов это принял. У тебя своя жизнь, Хулио. Своё имя в афишах.

— Ну, положим, принял он не сразу.

— Принял. А теперь посмотри на меня. Я пятнадцать лет делаю всё для него. Учился там, где он велел. Работаю там, куда он поставил. Женился бы на той, на кого он показал бы пальцем, если бы дошло до этого. У меня нет своей дороги, у меня есть его дорога, и я по ней иду с восемнадцати лет.

Он допил виски и поставил стакан на столик аккуратно, чтобы не звякнуло.

— А потом появляется младший и за три месяца задуривает ему голову. И вот я уже извиняюсь по бумажке перед человеком, который в восемнадцать лет валялся в подворотне.

Горечь была настоящая, врать тут не приходилось, и оттого фраза легла как надо. Джозеф давно понял, что убедительнее всего звучит правда, сказанная вовремя и в нужную сторону.

Хулио развернулся в сторону брата.

— Джо, ты серьёзно перед ним извинялся?

— Отец попросил.

— И ты…

— И я, — Джозеф развёл руками. — А что мне оставалось? Мне ещё сидеть с ним на планёрках. Тебе проще, ты в конгломерате не служишь.

Дальше следовало замолчать. Он подлил Хулио хереса и стал разглядывать носки собственных туфель.

Молчание затянулось.

— Мне не нравится, как он себя ведёт, — наконец проговорил Хулио.

— Мне тоже. Только сделать я ничего не могу.

— Зато я могу.

Джозеф поднял голову, чтобы это выглядело удивлением.

— Не лез бы ты в это, брат. Отец узнает, и достанется тебе, а не ему.

— Отец узнает, если делать глупости, — Хулио подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло. — А глупостей я делать не собираюсь. Я тебе больше скажу: тут даже пачкаться не придётся. Его надо проучить. Один раз, но так, чтобы он это запомнил и понял, откуда прилетело.