время комы, и любая еда показалась бы мне сейчас амброзией. Либо я, как городская жительница двадцать первого века, просто никогда в жизни не пробовала по-настоящему хороший бульон из домашней курицы, сваренный не спеша, на медленном огне, с любовью и знанием дела. Но в этот момент, проглатывая вторую ложку, я вдруг подумала: может быть, в этом времени найдутся свои преимущества. Странная мысль, учитывая, что я парализована и застряла в девятнадцатом веке. Но этот бульон... да, определённо, он был одним из них. Нора кормила меня молча, ложка за ложкой, аккуратно и заботливо, но я видела, что она нервничает. Руки слегка дрожали, взгляд то и дело метался к двери, будто она ожидала, что кто-то ворвётся в комнату. Губы поджаты, плечи напряжены. Что-то её беспокоило. Я проглотила очередную порцию и не выдержала. — Нора, что-то не так? Она вздрогнула так, что чуть не уронила ложку. Несколько секунд молчала, глядя в тарелку, потом медленно подняла взгляд на меня. В её глазах читалась внутренняя борьба: сказать или промолчать, нарушить субординацию или держать язык за зубами. Наконец она наклонилась ко мне и зашептала так тихо, что я едва расслышала: — Миледи, простите мою дерзость, я слышала громкий разговор, когда шла сюда... он... милорд... он вас не обижал? Я поперхнулась бульоном. Закашлялась, отвернулась, пытаясь отдышаться, а в голове пронеслась паническая мысль: Господи, он что, не только холодный сноб, но ещё и домашний тиран? Бил оригинальную Фейт? Я лихорадочно перебирала обрывки чужих воспоминаний, которые накатывали на меня с момента пробуждения, пыталась найти хоть что-то, что подтверждало бы эту версию. Но там была только пустота, холод, эмоциональное равнодушие. Никакого физического насилия. — Обижал? — переспросила я, когда наконец откашлялась. — В каком смысле? Нора теребила край фартука, явно не зная, как продолжить. Пальцы нервно мяли ткань, комкали её, разглаживали снова. — Говори прямо, Нора, — подстегнула я. — Что ты имеете в виду? Она вздохнула, посмотрела на дверь ещё раз, потом снова на меня. Когда заговорила, голос был едва слышным, дрожащим. — После аварии в доме была полиция, миледи. Детектив из Лондона. Он опрашивал всех: господина, его брата мистера Эдмунда, всех слуг, включая меня. Задавал вопросы о вас и милорде, о том, как вы жили, часто ли ссорились, видел ли кто-то... — она запнулась, сглотнула. — Видел ли кто-то, чтобы милорд поднимал на вас руку. Я сидела, переваривая эту информацию, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Значит,