Хотелось воскликнуть: «Да что ты, чёрт побери, такое несёшь⁈» С серьёзной миной втирать человеку такую чушь? Хотя надо учитывать окружающую реальность и мой молодой возраст. Ведь вначале многие люди удивлялись моим взрослым и необычным суждениям. Гость просто не в курсе, считая меня обычным богатеем, ни в чём себе не отказывающим. Даже Анна как любовница вписывается в эту картину.

— А ещё пора сделать ремонт в дворцовой церкви и поставить сюда постоянного батюшку, — похоже, поп вошёл во вкус и решил сразу получить максимум от ситуации. — Так же…

Договорить он не успел. Я вскочил с места так быстро, что священник не успел отшатнуться. Первый удар пришёлся ему в скулу. Амвросий полетел на пол, зажимая разбитое лицо. Второй удар — в живот, когда он пытался встать на четвереньки. Третий — снова по жирному пузу, вывалившемуся словно грыжа. Мерзкое зрелище.

Хотелось просто забить насмерть это ничтожное существо. Какой циничной мразью надо быть, чтобы связывать смерть Анны с грехами и вымогать за это деньги?

Тут в комнату ворвались фон Шик и Ермолай. Словак схватил меня за руки, а дядька оттащил за плечи, зажав в медвежьих объятьях. Парочка баламутов будто караулила за дверью. Хотя почему «будто»? Так и есть. Но я вроде вовремя остановился.

— Барин, полноте, — бормотал Ермолай. — Убьёте ведь, грех на душу возьмёте. Потом разбирательствами замучают.

— Уберите это кусок дерьма, — произношу тихо, показывая, что уже успокоился. — Выкиньте его из усадьбы, чтобы глаза мои его не видели. Никогда!

Дядька схватил скулящего клирика за шкирку и потащил на выход. Он тоже не любил попов, хотя постоянно демонстрировал показную религиозность.

— Гауптлинг, вам надо успокоиться. У нас доктор в подвале сидит, а вы ещё священника побили, — прежде чем выйти, произнёс фон Шик.

Он прав. Но покой мне только снится. Вернее, закрыв глаза, я сразу вижу образ Анны. Есть одно средство забытья, которое я ранее избегал. Просто не было повода, каждый день жизнь дарила новые впечатления, в основном — положительные.

— Антип! — не успеваю позвать слугу, как он появляется на пороге. — Вина! Нет, настойку, бутылку. Лучше две. И меня ни для кого нет. Всех гони вон!

* * *

Сижу в кресле у окна. Смотрю на голые ветки в парке и думаю, что второй раз остался один. Первый раз, когда в прошлой жизни собственная семья выгнала меня из моего же дома. Второй — когда Анна умерла.

Разница? В первом случае меня предали. Во втором — нет. Но результат один. Пустота.

Беру бутылку с подоконника и наливаю новый стакан. Настойка моего производства. Персиковая. Вроде градусов тридцать, пьётся как вода, но тепло растекается по груди.