— Гыхы… — сказал пузан и неуклюже отпрянул на шаг назад.

Хван подался за ним, снова прилипнув жвалами к его перекошенной харе. Что-то проблеяв, пузан рухнул на задницу, выронил длинный нож.

Вперед шагнул я и ласково поинтересовался:

— А че ты тут, сука гребаная, мое мясо резать вздумал, а?

— Я… мы…

— Это мы их убили. — я поочередно ткнул в каждую груду мяса. — Я и моя группа. Остальные прибежали позже — они были заняты, насасывая друг у друга. Видишь дыры в хребтах? Видишь кровь на моем бойце?

— Я… мы… — взгляды всех без исключения прилипли к фигуре призма, выглядящего так, будто извалялся в груде кровавого мяса.

Да так, по сути, и было. Не знаю, получится ли у системы отстирать его одежду.

— По нашим обычаям… — попыталась вякнуть какая-то престарелая сука, что явно старалась выглядеть моложе своих лет.

— Вашим обычаям? — удивился я. — Да в сраку ваши обычаи! Мы, сыроеды, живем по своим заветам! Добросы помогли добить — хорошо. Хотя мы и сами бы справились. Но пусть так. Помогли. Часть мяса ваша. Давай даже так — я покажу свою охренненную щедрость островную. Забирайте вот эту рыбину — я ткнул пальцем в касатку, сцапавшую низушка. — А на вторую даже глядеть не вздумайте!

— Мы позовем вергов! — пришел в себя пузанчик.

— Да хоть кого зови! — рявкнул Рэк, наклоняясь над добросом. — Отвали от нашего мяса, хреносос тупой! Ты чего не понял?

— У нас есть права! Мы добросы! Живем по обычаям! А они всего лишь…

Орочья лапа сомкнулась на податливом горле. Рэк выпрямился и начал поднимать за глотку сипящего мужика, продолжая рычать в его лицо:

— Отвалите от нашей рыбы, суки! Понял меня? — пузана встряхнули как кутенка. — Понял⁈ Понял⁈ Ты еще не понял, сука⁈

— Хватит! — прозвеневший крик донесся от вершины забранного в камень склона.

Стоящая там валькирия медленно оглядела территорию и повторила:

— Хватит! Сыроедами добытое — сыроедам. Они вправе распоряжаться своей добычей! Чужак! Да ты! Высокий и хриплый! Отпусти его!

Рэк глянул на меня. Я лениво кивнул. Пузан шлепнулся на задницу и… заплакал, спрятав лицо в пухлых ладонях. С презрением сплюнув, я, словно позабыв про валькирию над нами, повернулся к женщине в синем платье и грубых рабочих башмаках:

— Эта касатка — ваша.

— Что взамен?

— Ужин сегодня вечером там, — я ткнул пальцем в серый барак. — Что-нибудь мясное и вкусное.

— Решил пообедать с нами? — хрипло рассмеялась женщина. — Не боишься оскверниться?

— Не особо.

— А быт наш гребано-скромный увидеть не боишься? Там есть чему поражаться. Мы низушки. Отверженные. Не слышал?

Внимательно оглядев предводительницу низушков и стоящих за ней гоблинов, я чуть наклонился и медленно заговорил: