— Нанна… вот ты орешь на них, оскорбляешь. А ведь мы в глухом лесу далеко от города. И Мать здесь нас не видит — ее око далеко. А если они сейчас реально обидятся и попросту оттрахают тебя во все дыры, а затем отрежут тебе руки-ноги, вспорют живот и бросят подыхать под елку на вон тот муравейник?
— А… — сказала Нанна.
— Три здоровых чужака с острыми ножами. — Джоранн наклонила голову, провела ладошкой по жвалам дернувшегося от неожиданности Хвана. — А у одного из них ножи вместо рук, а может, и вместо члена настоящий гребаный тесак. И ты не боишься?
— О-о-о… — тихо-тихо прохрипел Рэк, глядя на рыжую с настоящим нескрываемым уважением.
— А если этот колючий призм из-за тебя и меня жестоко оттрахает на том же самом муравейнике и перед моим искаженным от кайфа лицом будут твои изрезанные вонючие кишки, а в ушах станет звучать твой затихающий визг?
— О… — порывшись в кармане, Рэк протянул рыжухе таблетку «шизы». Дар от всего проникшегося уважением сердца. И она его приняла — с царственным безразличием сунула в карман куртки и забыла.
— Я… — сказала Нанна. — Я…
Она не сводила остекленевшего потрясенного взора с рыжей подруги. Ей бы на сцену — с ее данными принцесс не играть, а вот сереньких простушек с глубоким душевным надрывом — запросто.
Дерьмо… снова во мне говорит гребаный мемвас.
Эффект «живого памятника» быстро исчезал — Нанна стояла, а мы шагали по щебневой дорожке, уходя все дальше. Между нами десять шагов, двенадцать… я считал по привычке — заразился от Баска, что раньше вечно бубнил себе под нос всякую математическую хрень.
Пятнадцать…
Побежит за нами?
Осядет на жопу и погрузится в долгие бесполезные рыдания?
Круто развернется и почти побежит обратно в Плес?
— Вы сломали мне жизнь, суки! Сломали мне мою жизнь! — выкрик Нанны был похож на крик птицы, обнаружившей разоренное гнездо. — Вы убили меня!
Все же зарыдает…
Вот дрогнули губы. Оплыло плаксиво лицо, сморщилось, как у готовящегося устроить истерику капризного ребенка, с ненавистью сверкнули глаза, нога ударила пяткой в землю и… темные осклизлые пальцы пережали ей глотку, резко дернули назад, одновременно вспарывая натянувшуюся кожу черными изогнутыми ногтями, что больше походили на когти. Беззвучно распахнув рот, Нанна подалась спиной назад, и на ее глотке сомкнулись оскаленные зубы. Укус. Рывок. Ошметок плоти смятым и липким носовым платком отлетел прочь. Хотя скорее, как пробка из бутылки игристого вина — кровь ударила фонтаном, и к красному потоку с утробным рывком припал обнаженный зелено-бурый… человек?
Мужчина так точно — судя по тому органу, в который умирающая Нанна с удивительной быстротой и яростью вонзила нож. Эта ярость и быстрота говорили о том, что удар ножом в пах она репетировала до этого. Может, даже воображала воочию, как вонзает нож в яйца уродливого призма Хвана или же в ненавистное ей достоинство гоблина Оди…