При воспоминании о нашем герое-командире меня затошнило. На этот раз от ненависти. «Молитесь, мистер Дженкинс, — громко молвил он, не собираясь приближаться к „ложу“ больного. — Боюсь, вы заразны и вряд ли продолжите путь. Могу пообещать, что ваших родственников, если они у вас имеются, известят, что вы полностью искупили свою вину перед Ее Величеством и умерли как настоящий британец. В смысле, без громогласных жалоб и никого не заразив. Вам понятно?»

Вот же ублюдок.

Я замер. Недалеко от меня было кострище, оттуда тянуло теплом и остывающей золой. Навстречу слышались чмокающие шаги. Сэлби. Не иначе как солдат истомился в одиночестве и тащится к катеру. Если бы я был жив и мог видеть, мне следовало бы шмыгнуть в укрытие. Но я во тьме. Куда спрятаться⁈

Я запрыгал на четвереньках с грацией полоумного ошпаренного крота, надеясь, что я точно знаю свое месторасположение. Болезненный удар коленом о бочку, подсказал что я почти не ошибался. Давя стон, я замер в складках парусины, накрывающей припасы.

Донеслось гмыканье Сэлби, настороженного легким шумом. Наверняка солдат замер со вскинутой винтовкой и размышляет: годный патрон у него в стволе или уже тронутый зловонным духом Болот?

Ах, если бы я был уверен в его оружии и метком глазе… Стоило бы вскочить, напугать идиота, он наверняка бы пальнул. Вот только Сэлби еще тот снайпер. Отстреленное ухо или раздробленное колено меня не устроят — такие ранения только затянут пытку…

Мгновения тишины, потом Сэлби принялся закуривать.

…Мои ноздри втягивали табачный дым и мне вдруг отчаянно захотелось курить. Курить, сквернословить, пьянствовать, проводить время в компании беспутных вульгарных дам. Словом, делать все то, чего я был лишен в промелькнувшей жизни. Черт меня дери, завидовать хитрецу и недоумку Сэлби⁈ Его дешевому табаку, неразборчивости в женщинах, его нежеланию уставно стоять на часах…

Глазам я его завидовал, что верно, то верно…

…Счастливчик солдат потащился обратно к воде, а я выкарабкался из припасов…

Катер было легко отыскать по запаху — я привык к «Ноль-Двенадцатому» как к своей куртке. Судно: металл и дерево, угольная пыль и прокаленность котла, узкие закутки грузового трюма, все еще хранящие тысячи былых запахов. Кофе и солонина, порох и керосин, воск и грубое сукно, апельсины и касторовое масло… В свое время наш катер немало потрудился во славу флота Ее Величества в грузовых портах и иных флотских местах.

Сейчас «Ноль-Двенадцатый» крепко спал с заглушенным котлом. Доносились столь знакомы мне рулады храпов и сопений. Этих симфоний стало куда меньше, это верно. Но катер спал и жил. А некто полумертвый ползал под кормой, шаря руками по истоптанной грязи…