На парусину хлопнулась, запущенная Доком, увесистая жестяная бутыль с водой. Я высунул руку на нагретую солнцем поверхность, забрал емкость.

— Садись, прополощи брюхо, все ж легче станет. А я тебе грехи отпущу, легче уйти будет.

— Грехи? Да что у меня кроме них осталось? — Сан вяло выдыхнул продолжительное и прерывистое «бнахсукебл…».

Я подумал, что судя по длиннющему как Плимутская железнодорожная колея, сквернословию, славный волонтер не так уж безнадежен. Помогая ему сесть и подобрать распухшую ногу, я поправил его разодранные, просторные как юбка, шаровары.

— Стой! А это что⁈ — потрясенный я сдернул с глаз повязку и немедленно прикрыл СДУРУ обожженные глаза.

— Куснули, — Сан пытался подвинуть свое бедро, тщетно перехватывая его черной и костлявой, словно птичья лапа, ладонью.

— Ниже, черт тебя подери!

«Это» вяло шевельнулось, поджимаясь под защиту лохмотьев.

— Так хвост и есть, мляего, — прошептал гребец. — Тебе сто раз толковали. Э, да что болтать. Обезьяны мы и есть, сукнасмля…

Я закрыл глаза и попытался успокоиться. Я считал себя неглупым, но, выходит, ошибался. Сана и его собратьев тысячи раз обзывали хвостатыми гиббонами, дикими мартышками и прочими обезьяньими словечками. Мне казалось, что это лишь убогие и примитивные оскорбления. Черт, всем свойственно ошибаться. В конце концов, я не виноват, что категорически не интересуюсь, что там в штанах у мужчин. Ну и придурок же я! Истинный слепец, хоть и был с глазами. Но кто такой Сан, да и вообще все гребцы? В чертей-гребцов я не верил еще до Болот, да и вряд ли адовы жители имеют обычай вымирать как мухи.

Вздохнув, я нацедил в плошку воды, напоил умирающего и буркнул:

— Рассказывай.

Он не стал противиться. Мы медленно волоклись по бесконечной протоке, впереди у обоих была смерть (пусть у кого-то и с неопределенной отсрочкой) и у нас хватало времени…

Рассказ был длинен. У меня затекла спина — не то, что я брезглив, но отыскать удобное и относительно чистое место в загаженном ялике было непросто. Историю Сана и его соотечественников я понял едва ли наполовину. Нет, основное было вполне доступно, но в деталях ничего не сходилось. Похоже, логика здесь не действовала.

…— Значит, ты был солдатом и воевал много лет?

— По призыву и контракту, я же говорю, — удивлялся моей непонятливости живой труп.

— Повоюю, уйду, мляеех, на гражданку, поработаю, пока не выгонят. За кордон к дурням ездил, пока пускали. Я ж образованье имею. Агрессоры, они, суки, не доплачивали, хотя все равно выгодно было…

Видимо, мысли у него путались. Выходило, что они храбро сражались с захватчиками, а в перерывах ездили к врагу на заработки и сильно обижались что им платят похуже, чем местным и не позволяют покупать патроны и винтовки. Война тянулась бесконечно, в тылу была измена, в штабах тоже была измена, враг воевал бесчестно, жены и невесты изменяли солдатам с кем попало, а союзники вели себя еще хуже. После кровавых боев, обманов и страданий, собственный парламент объявил таких как Сан, вне закона и пригрозил сажать в долговые тюрьмы, поскольку солдаты нагло не платили налогов со своего жалования и с перепродажи краденого оружия. Тогда-то Сан и его однополчане-побратимы завербовались в чужую армию…