Кейн пошла открывать. Холодные половицы тихо поскрипывали от ее шагов.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Человек, который ждал по ту сторону двери, не имел к Джеку никакого отношения. Эдвард, дворецкий семьи Кейнов, стоял, небрежно опершись на трость с серебристым набалдашником, и казался совершенно неуместным в трущобах.

– Добрый день. – Она поклонилась на университетский манер.

Казалось странным, что он не пришел на работу, если хотел поговорить с ней.

Эдвард смотрел, не мигая, равнодушным взглядом. Раньше, когда она была ребенком, Кейн боялась этого взгляда. Теперь он вызывал только затаенное глухое раздражение – Эдвард не имел никакого права так на нее смотреть. И она ничего не была ему должна.

– Зачем вы здесь? – Кейн посторонилась, пропуская его внутрь.

Он помедлил на пороге, прежде чем войти.

– Очень странно видеть вас в таком месте, госпожа Анна.

Она закрыла за ним дверь.

– Когда я уходила, отец говорил, что я закончу в трущобах. Как видите, он был прав.

Кейн не было стыдно. Ей нравилась ее жизнь с Джеком, и мнение Эдварда или отца волновало даже меньше, чем сплетни ее студенток.

– Я не имел в виду в трущобах. Я имел в виду, что здесь довольно грязно.

Кейн провела его на кухню – крохотную, заставленную всяким хламом, который Джек вот уже несколько месяцев клятвенно обещал починить.

– Вы зашли в мой дом, не разуваясь, Эдвард. Это полностью разрушило ваш образ чистоплотного человека.

– Вы изменились, – заметил он.

– Разумеется. Вы помните меня ребенком. Сейчас я взрослая женщина и в любой момент могу выгнать вас отсюда, не сожалея и не гадая, что вам было нужно. Я ничего не должна вам, Эдвард. Вы пришли ко мне, не наоборот.

– Я пришел не спорить с вами. – Он отодвинул стул, сел, аккуратно прислонив трость к краю стола, серебряный череп-набалдашник блестел в тусклом свете из окна.

– Вас прислал отец?

– Он очень беспокоится о вас, госпожа Анна.

– Я не вспоминала о нем много лет, – призналась она, – и знаю, что это взаимно.

Эдвард улыбнулся одними уголками губ, взгляд оставался холодным и равнодушным.

– Я видел, как вы росли. Я уверен, что вы скучали по семье.

Кейн взяла свою кружку, сделала большой глоток – когда-то она часто так делала, чтобы позлить окружающих. Тогда это казалось ей бунтом и вопиющим нарушением этикета и позволяло чувствовать хоть какую-то свободу. Теперь она могла просто пить чай как захочет.

– Я скучала по семье первые года два обучения. С тех пор прошло восемь лет.

Эдвард не пошевелился, в нем всегда была эта странная змеиная неподвижность, неестественная и жуткая.