Я убивал. Не думал, не анализировал, не испытывал ни страха, ни отвращения. Только холодная, ясная эффективность. Моё ускорение ещё действовало, окрашивая мир в запаздывающие, тягучие тона.

Видел, как медленно, будто в сиропе, заносит дубину очередное зелёное чудовище. Видел брызги слюны, летящие из его пасти. Мои ноги работали сами, выписывая короткие резкие шаги. Уворот, подсечка, удар в колено, чтобы обрушить массивное тело, и тут же — точный колющий удар в основание черепа или в щель между рваными доспехами из кожи и кости.

Это не был бой. Это была уборка. Скотобойня.

Они были сильны, тупы и предсказуемы.

Барон Волков. Лодейное Поле. Охотник А-ранга. Эльдар Борисович Волков

Тёмный фургон стоял в полукилометре от главных ворот имения Громова в Гатчине, на заброшенной лесной просеке. Волков сидел в полной темноте, лицо его освещало лишь холодное свечение трёх мониторов, транслирующих картинку с камер наёмников. Он не доверял чужим глазам. Он должен был видеть всё сам.

В наушниках стояла тишина, нарушаемая лишь редкими чёткими докладами: «Северный пост чист», «Восточный периметр зачищен». Без эмоций, без лишних слов. Профессионалы.

На центральном экране особняк Громова, освещённый прожекторами, напоминал игрушечный замок: помпезный, безвкусный, кричащий о деньгах новоиспечённого хозяина жизни.

Волков с презрением наблюдал, как по газонам бегали тени: остатки охраны, пытавшиеся организовать оборону. Это было жалко. Его люди работали быстро и методично: сначала тихо сняли внешние посты, затем отключили электричество и связь, и только потом началась основная фаза.

Он видел, как из тени деревьев вырвался первый язык пламени. Небольшой, почти робкий. Затем ещё один. И ещё. Через минуту западный флигель был охвачен огнём уже по-настоящему, и чёрный дым начал стелиться по парку. На мониторе, отвечавшем за тепловизор, территория усадьбы постепенно заливалась алыми и белыми пятнами жара.

Волков прикурил сигарету. Оранжевый огонёк зажигалки на миг высветил его каменное неподвижное лицо с прищуренными глазами. Он не испытывал ликования. Это была холодная, почти хирургическая удовлетворённость. Огонь делал своё дело красиво. Нанятые пироманты оказались очень способными.

Это был не просто поджог. Это была инфернальная симфония. Пламя вело себя как живое разумное существо: оно перекидывалось с крыши на крышу, выгрызало окна, отрезало пути к отступлению для тех, кто ещё пытался спастись.

Он видел, как одна из фигур в панике выбежала на подъездную аллею и вдруг, словно споткнувшись о невидимую стену, рухнула, охваченная яркой вспышкой. Воздух, должно быть, там уже был раскалён до предела.