Копьё не кололо, а возникало, словно вырастая из самого воздуха, и каждый раз я уворачивался не благодаря мастерству, а из-за слепого животного предчувствия. Мои рёбра плавились от боли, рука с кинжалом онемела после удара древком.

Я был побитой собакой, отбивающейся от идеально отлаженной машины убийства. Он не уставал. Не ошибался. Его сияющие латы были чисты, на них не было ни царапины, ни капли пота. Лишь холодное, бездушное совершенство.

Катя на другой стороне зала поднялась на одно колено. Её взгляд был прикован не к моему мучителю, а к Игорю, который, отброшенный рыцарем, медленно поднимался у стены. Багровое сияние вокруг него клокотало, как раскалённая лава, питаемое яростью и обидой за сорванный ритуал.

— Нет… Это был мой… мой материал! — его крик, полный невероятной жути, донёсся и до меня тоже.

Но Катя уже двигалась. Не бежала — стелилась по земле, используя каждую тень, каждый обломок как укрытие. Она была всё равно сильнее. Она была целеустремлённее.

Моё собственное отчаяние кристаллизовалось в странную ледяную ясность. Рыцарь был безупречен. Но он был… шаблонным! Как и мобы в моём Разломе Путешественника!

Я заметил это: лёгкий поворот шлема перед ударом в нижний сектор, почти незаметный наклон корпуса перед выпадом вверх. Он считывал мою стойку, предугадывал инстинктивное движение. Значит, нужно было двигаться не инстинктивно. Я позволил себе споткнуться на следующем откате, упасть на спину, подставив горло.

Мгновенный расчёт. Копьё пришло именно туда, куда должно было — резкий, молниеносный укол сверху вниз. И в этот миг я, уже падая, вложил всю остаточную силу в бросок тела вбок, а свободной рукой — не для удара, а для толчка — врезал в древко копья, направляя его остриё в каменный пол. Оно вонзилось глубоко, на миг застряв. Идеальная машина на секунду потеряла свой главный инструмент.

Это была моя секунда. Единственная. Я не стал вставать. Из последних сил, с рёвом, в котором смешались адреналин и ярость, я прокрутился на спине и со всей дури всадил свой кинжал не в доспех, а в узкую щель под коленной чашечкой рыцаря — туда, где сияющая материя формировала сустав.

Клинок с хрустом встретил не металл, а что-то плотное, но хрупкое — словно пучок волокон. Рыцарь впервые дрогнул, его нога подкосилась. Я уже катился дальше, выдернув кинжал, и с размаху всем телом врезал ему в тот же шлем, в то место, где должен был быть затылок.

Не для пробития — для инерции. Он рухнул вперёд, на колено.

В просвете между болью и безумием я увидел: в щели под коленной чашечкой, куда вошёл мой клинок, сияющая материя потускнела, пошла трещинами, сочилась сгустками мерцающей энергии, похожей на белую кровь.