— А⁈ Вова, поздно же уже…

— Знаю, — перебил я, и собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Встречаемся у меня, на улице. Сейчас.

Ответа я не дождался, бросил трубку сразу же.

Чогот, встревоженный моим состоянием, заскулил, что было ему вообще не свойственно. Я машинально потрепал его по загривку, накинул первую попавшуюся куртку и выбежал из дома. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Пока я бродил у крыльца, в голове стучала одна мысль: «два часа назад». Именно тогда я ликовал над своими «ключами» и планировал раскачку, пока моё прошлое, всё, что осталось от отца, превращалось в пепел.

— Так, стоп… — я остановился, повернулся к забору и направился в его сторону машинально. — Почему меня это так сильно волнует⁈

Я упёрся лбом в шершавые доски, пытаясь поймать хоть тень логики в моей же собственной башке. Опять… опять эта чудовищная, всепоглощающая ярость, эта жажда мести, которая поднимается из самой глубины, будто я и правда этот самый Саша Громов.

Но я же — не он. Я — это я. Откуда тогда этот холодный ком в желудке, это ощущение личной, сокровенной потери? Может, душа — как клей? Прилипает к костям и воспоминаниям этого тела, тащит за собой весь его эмоциональный багаж? Или система издевается? А может, где-то дала сбой, и теперь я не просто пользуюсь его жизнью, а вынужден проживать его боль, как свою собственную? Чёрт, да я прямо физически чую это: навязчивое, плотное желание найти того, кто это сделал, и методично, с наслаждением всё ему объяснить. С объяснениями в виде кулаков. Или того, что острее.

Савелий… Слишком уж вовремя он объявился со своими «семейными» разговорами. Слишком уж нагло совал свой нос. Прямо просится, чтобы его визит завершился визитом к урологу. Нет, стоп. Если это он, то рвать что-либо сразу — глупо. Надо сначала доказать. А доказательства обычно выбивают.

Или выспрашивают за хороший коньяк.

Но мысль о том, чтобы навестить дядюшку и провести, так сказать, воспитательную беседу, уже не казалась такой дикой. Скорее — неизбежной. Если это он, конечно же…

— Ладно, дядя, — пробормотал я в темноту, представляя его бледное холёное лицо. — Готовься. Сначала мы вежливо пообщаемся. А если ты виноват… то твои драгоценные яйца, которыми ты, наверное, так гордишься, отправятся в путешествие. Маршрут: твои же руки — твой же рот. Будем считать это актом восстановления семейной чести с элементами циркового искусства.

В свете этой идиотской картинки напряжение внутри чуть спало. Юмор, даже самый чёрный, — как громоотвод. Но злость никуда не делась.

Васина машина, скрипя шинами по щебню, подъехала к забору.