— Нет. Чем меньше народа знает о том, чем занимаются потомки Кадьяка, тем лучше. Потом, конечно, правда всё равно выплывет наружу, но пусть это случится как можно позже.
— Хорошо. Тогда я пойду первым, а то кое-кому придётся венчаться с синяком под глазом. Попробую уболтать его.
— Иди, иди. Тебе не привыкать. Кстати, ты как себя чувствуешь?
— Довольно паршиво, — признался Дилль. — Всё тело ноет, рука левая болит. Наши врачеватели подлечили меня, но не так, чтобы очень.
— Они оставили силы для каршарца, так распорядился Адельядо, — проговорил Юловар. — Я думал, Гунвальд умрёт, не дождавшись помощи — грудь его была, как решето, а уж крови вытекло… Помочь ему могли только маги. Пока гроссмейстер помогал мне вновь утвердиться во дворце, пока вернулся в Академию, пока навёл там порядок. К счастью, могучий Гунвальд продержался до прибытия врачевателей. Пока он не выздоровеет, будет жить во дворце, а уход за ним будет самый лучший.
— Спасибо, что позаботился о Гунвальде, — Дилль незаметно для себя вновь перешёл на «ты» с королём, а тот не поправил его. — Для каршарца, конечно, гибель в бою — лучшая из смертей, но ему ещё рано умирать. Наши врачеватели сказали, что Гунвальд через месяц уже сможет ходить, а, значит, опять полезет в какую-нибудь драку.
— Я возьму его личным телохранителем, — сказал Юловар. — Торговец из каршарца никакой, пусть лучше занимается тем, что у него хорошо получается. А мне нужны люди, на которых я мог бы положиться.
— Вот и замечательно, — Дилль, довольный словами короля, приободрился. — Главное — это не дать Гунвальду «начистить репу» какому-нибудь герцогу, не то в Ситгаре количество глав кланов опять уменьшится.
— Я постараюсь, — сдержанно улыбнулся король. — А мы приехали. Ну что, сэр Диллитон, иди, выполняй обещание.
Дилль, кряхтя, слез с коня.
— Я быстро, — пообещал он и открыл дверь кабака.
Под вечер в «Стойло ржавого дракона» набилось множество народа: здесь уже вовсю гуляла компания четверых молодчиков подозрительного вида; два кузнеца в одежде, пропахшей калёным железом и жжёным углём, сосредоточенно заглатывали пиво из больших глиняных кружек; девица лёгкого поведения хихикала на коленях у какого-то мелкого чиновника — судя по всему, писаря, так как пальцы его были испачканы чернилами.
— Посторонись! — сдавленно прохрипел оборванец, зигзагами двигавшийся к двери.
Дилль сдвинулся в сторону, и оборванец, вывалившись за дверь, освободился от содержимого своего желудка. Утеревшись грязным рукавом, страдалец, пошатываясь, вновь вернулся в кабак, по пути пояснив Диллю: