— Вопросов нет, товарищ Председатель. Разрешите выполнять.

Андропов кивнул. И сразу потерял к нам интерес. Он снова стал частью стола, лампы и папок — элементом гигантской системы, которая держит равновесие планеты.

— Работайте.

Мы вышли с Лубянки через неприметный подъезд в переулке. Не парадный, а рабочий — для тех, кто не должен привлекать внимания. Ночная Москва была честнее дневной. Днем столица носила маску: витрины «Елисеевского», очереди за продуктами, звонки трамваев, лица советских граждан, выражающие «уверенность в завтрашнем дне». Ночью маска спадала. Оставался мокрый, черный асфальт, похожий на кожу гигантской рептилии. Редкие желтые пятна фонарей. Патрульные «канарейки» — желто-синие «Жигули» у перекрестков. И темные окна, за которыми кто-то не спал — потому что боялся, потому что ждал, или потому что служил.

Серов закурил на ступеньках. Огонек спички дрогнул в пальцах — не от ветра, а от напряжения, звенящего внутри. Он молчал. Мы сели в «Волгу». Салон встретил привычным запахом: дерматин, «Герцеговина Флор» и та особая, ватная тишина оперативной машины.

Майор тронулся плавно, но я видел его руки: он держал руль как оружие. Мы ехали не к Громову. Мы ехали к объекту. Я повторил это слово про себя, чтобы не сорваться. Объект. Не отец. Не папа. Объект. Сын во мне — тот самый Максимка, который месяцами ждал у окна, — хотел кричать: «Почему ты исчез⁈». Но офицер во мне — Череп — давил этот крик сапогом. Станешь сыном — проиграешь. Станешь мягким — система тебя пережует.

Мы свернули с проспектов на юго-запад, в пояс академических институтов. Серов остановил машину у массивных ворот с красными звездами. Табличка на проходной гласила: «НИИ проблем точной механики. Опытный завод №3». Скучное, серое название. Идеальное прикрытие. Глаз скользит мимо, мозг не цепляется. «Точная механика» — это могут быть и часы, и гироскопы для баллистических ракет. Но я, как опер, сразу отметил детали. Забор — бетонный, трехметровый, с «егозой» поверху. Периметр освещен так, что муха не пролетит незамеченной. На крыше главного корпуса — лес антенн спецсвязи. У ворот стоял не вахтер, а прапорщик внутренних войск. Автомат на груди, палец на спусковой скобе.

Серов опустил стекло. Протянул в окно не удостоверение, а специальный пропуск-вездеход — красную книжечку с золотым тиснением. Прапорщик козырнул, но документ изучил до запятой. Сверил лицо Серова с фото. Потом мое.

— Проезжайте. Тяжелые стальные ворота поползли в сторону с гулом мощных электромоторов.

Внутри периметра царила стерильная чистота. Никакого мусора, идеально ровный асфальт, ели вдоль аллеи. Окна корпусов были темными, но я чувствовал: здание не спит. Оно гудит изнутри.