Отец посмотрел на меня. Как на штатив. Как на осциллограф. Как на часть системы. Без узнавания. Без тепла. Протянул руку.

— Громов.

Я сжал его ладонь. Теплая. Сухая. Живая. Ладонь отца, которого я потерял тридцать лет назад. Внутри меня поднялся крик такой силы, что, казалось, лопнут стекла приборов: «Батя! Это я! Максим! Я прошел через время, чтобы найти тебя!». Но снаружи губы Вити Ланцева произнесли сухое:

— Здравствуйте, товарищ Громов.

Он кивнул. И отпустил мою руку так же легко, как отпускают дверную ручку. Между нами не было пропасти времени. Между нами была пропасть чужого тела. Он повернулся к столу. И я понял страшную вещь: он действительно не изменился. Он всегда уходил в формулы. Даже дома, за ужином. Его семья — это реактор. Его ребенок — это распад ядра. А мы… мы были просто фоном.

Серов шагнул ближе. Голос стал жестким, кураторским.

— Александр Николаевич, времени на раскачку нет.

Отец не обернулся, продолжая чертить.

— Я не качаюсь, Юрий. Я работаю.

— Противник вышел на след, — Серов вбил эту фразу, как сваю.

Карандаш в руке отца замер. Он не испугался. Он разозлился.

— Я почти закончил, — процедил он. — И теперь мне нужны новые условия.

— Почти… Юрий Владимирович ждет дату. Не объяснения. Дату испытаний.

Отец наконец повернулся полностью. Снял очки, начал протирать их краем халата — знакомый до боли жест.

— Дату… Хорошо. Дайте мне неделю, и я буду готов к испытаниям.

— Неделю, — кивнул Серов. — Договорились. Все ресурсы будут.

Беседа закончилась. Здесь время измеряли не минутами, а гигаваттами. Мы уже собирались уходить, когда произошло то, ради чего судьба привела меня в этот бункер. Отец задержал Серова у двери. Голос его изменился. Стал тише, неувереннее. Из ученого проглянул человек.

— Юрий Петрович… а письма?

Я замер. Сердце пропустило удар. Серов остановился. Медленно повернулся.

— Какие письма, Александр Николаевич?

— Те… — отец сглотнул, кадык дернулся. — В тот день. Я написал. Жене… и Максиму. Там… я объяснил. Попросил понять. Попросил не проклинать меня за то, что я ухожу. Вы же обещали передать.

В лаборатории повисла тишина, в которой гудение трансформаторов показалось громом. Я смотрел на спину Серова. Он повернулся и посмотрел отцу прямо в глаза. И не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Передал, Александр Николаевич, — сказал он спокойно, с той убедительностью, которой верят безоговорочно. — В тот же вечер. Лично в руки. Они прочли. Они плакали, но они поняли. Они гордятся вами. И ждут.

Вот так. Просто. Ложь легла на стол, как идеальный чертеж. Отец выдохнул. Плечи опустились, будто с них сняли бетонную плиту.