Но для меня, человека, знающего, чем закончится путь реформатора Горбачева, голые цифры не имели решающего значения. Идеологию и страх оспорить нельзя. Если Болтон не получит доказательств того, что Горбачев — это новый, изощренный Сталин цифровой эпохи, Запад продолжит свою игру на развал страны.

Я встал, коротко кивнул и вышел из кабинета.

Шагая по коридорам управления, я мысленно фиксировал результат. Семья в безопасности. Легенда легализована. Первая часть задачи выполнена.

Серов поможет подготовить идеальные микропленки с отчетами Госплана. Я пойду на встречу с Ричардом Болтоном, имея официальную санкцию КГБ, и передам ему пакет, который изменит ход истории.

Я вышел из здания Лубянки. Москва тонула в густом снегопаде. Служебная «Волга» ждала у подъезда. Морозный воздух обжигал легкие. Водитель молча завел двигатель.

Машина тяжело тронулась, пробивая колею в свежих сугробах. Мы поехали по проспекту Мира в сторону ВДНХ. За окнами в густой белой пелене тонули желтые огни редких троллейбусов. Прохожие, уткнув лица в воротники пальто, штурмовали снежные заносы у выходов метро. Столица замерзала в послепраздничной рутине, пока контрразведывательная машина разворачивала свои скрытые шестеренки. Водитель уверенно вел тяжелый седан сквозь снег. Вскоре «Волга» свернула в засыпанные переулки и встала у старого корпуса НИИ.

Я стряхнул снег с пальто в тускло освещенном вестибюле НИИ Психологии и направился к лестнице.

Толкнул дверь. Кабинет профессора Макарова. Ученый сидел за массивным столом, склонившись над кипой распечаток электроэнцефалограмм. Услышав звук закрывшейся двери, он поднял голову.

Его взгляд, натренированный десятилетиями клинической практики, мгновенно просканировал мою фигуру. Макаров не нуждался в долгих расспросах, чтобы оценить мое текущее состояние.

— Мышечный корсет расслаблен. Плечевой пояс опущен, — ровным, академичным тоном констатировал профессор, снимая очки. — Моторика плавная. Взгляд сфокусирован. Тремор отсутствует. Я вижу перед собой функционального офицера, а не пациента в стадии нервного истощения. Соматический блок снят.

Я подошел к столу и поставил на сукно пузатую бутылку французского коньяка. Тяжелое стекло глухо звякнуло. Эту бутылку, доставшуюся от коллег из Первого главка еще пару месяцев назад, я берег в сейфе для особого случая.

— Это знак признательности, Николай Сергеевич. За то, что вернули меня в строй. И за семью.

Макаров посмотрел на этикетку, затем перевел взгляд на меня. Он аккуратно, кончиками пальцев, отодвинул бутылку на край стола. В этом жесте не было пренебрежения, только профессиональная дистанция.