…— Мы сразу напишем, сразу! — кричала Тоня, отпихивая постороннюю, упрямо втискивающуюся в открытое окно, корзину. — Приедем, сразу напишу.

Работа осталась, шла круглосуточно. Писем не было.

В октябре пришел приказ на срочную эвакуацию ЭМЦКТиПБ. Товарищ Иванов оставался в группе организации отправки. Первым свернули и отправили «конструкторское» и полу-готовые образцы аппаратуры, оптику, потом инструменты, станки и материалы.

10 октября навесили замок на опустевшую проходную цеха. Арьергард: шесть человек группы отправки, взгляды от усталости насквозь пустые, бессмысленные. Всё — иссякли до последнего миллиметра люди.

— Товарищи, завтра встречаемся на вокзале. Посадочные пропуска разбираем, товарищи. Митрич, бери.

— Отдай кому-нибудь. Я — в военкомат.

— Ты что⁈ Это же дезертирство! Под суд пойдешь.

— Ну, пусть на фронт делегацией приезжают, арестовывают. Брось, Пашка, вот чего вдаль мне кататься? Там у вас столяры найдутся, сейчас техзадания простые, невелико уменье из третьесортной фанеры «гробы» сколачивать. А мне сейчас винтовка в руках уместнее, все ж помню, как затвором щелкать.

Писем всё не было. Блуждали где-то эшелон и почта эвакуированных…

Сутки проспал, взял ватник и вещмешок. Проверил почтовый ящик — пусто. Ладно.

Москва. Осень 1941. Барикада у Смоленской.

В военкомате особо заглядывать в зубы не стали — не та ситуация. Но на «бронь» указали:

— Не имеем права мобилизовать. Возвращайтесь на производство, товарищ Иванов.

— Так свернулся и уехал наш цех, нету уже предприятия. Что мне, дома сидеть или анархическим самоходом топать на передовую? Тут, нынче, оно и недалече, а, товарищ капитан?

— Погодите с самодеятельностью. Раз такая ситуация, укажем, что доброволец, а раз еще и сознательный, опытный, из рабочих… Прямо сегодня к службе приступите.

Попал в отряд усиления — наскоро собрали из москвичей, отдали под командование кадровых сержантов и милиционеров. По сути, усиленный патруль, дело в военное время самое понятное и естественное. Только Москва стала уж совсем непонятная: вся в баррикадах и мешках с песком, темная и жуткая, с заунывным воем сирен воздушной тревоги. Метро встало, бурлили переполненные вокзалы, уходили с них переполненные эшелоны. Гнал по восточному забитому шоссе Энтузиастов хаотичный поток машин: груженные станками и архивами, узлами с барахлом, чемоданами и комодами. В голос орали-надрывались в толпе у магазинов паникеры и провокаторы, суетливо растаскивали граждане по домам муку и крупы — где розданные завмагами, где попросту вытащенные из взломанных складов. На Садовом в жопу пьяный интендант-армеец прямо с машины раздавал в протянутые руки консервы и водку: