Кричали на берегу раненые, ударил очередной снаряд над откосом, падали-катились люди, взбиравшиеся по узко прокопанной щели-лесенке…

— Встать! Разгрузку продолжить!

…Обдирают бесчувственные ладони плохо струганные доски ящиков. Да, не то время, товарищ Иванов, куда-то там четкая и аккуратная столярка исчезла, давят нас, плющат дикие плотничьи деньки и ночи, сплошняком прет горбыль третьесортный…

…Кончились ящики-мешки, теперь принимал катерок раненых. Митрич помог перебраться по сходням двоим увеченным — едва шевелились, кряхтели, шаровары поддерживая.

— Ничего, братишки. Я оттуда, вы туда. Нынче в госпиталях полный порядок. Печенье на полдник дают, сестрички — какао с молоком.

— Мне ж того… отрежут, наверное по самое какао, — прохрипел один из страдальцев.

— Да брось мелочиться. Зато целоваться научишься. Понимающие бабы то очень ценят.

— Не, ну вот ты гад! Я и так душевно помираю, — возмутился раненый. — Ладно, бывай живой.

Отдавал концы, отваливал боевой и кособокий волжский катерок.

— Будь здоров, боец! — сказал крепкий дедок-речник с забинтованной головой. — У тя нерв крепкий, определенно живой будешь.

— А как иначе? — удивился Иванов, поправляя лямки «сидора». — Мне еще семьсот тридцать четыре фрица нужно уложить. Для ровного счета.

— Вот это правильно. Отсчитывай, не сбивайся. И не теряйся. Твои-то сотоварищи вроде ушли.

— Ничего, найдусь. Я не иголка.

Двинулся Митрич к ущельной лесенке-подъему. Сержант-татарин и остальные хозбойцы куда-то делись, но это обстоятельство красноармейца Иванова не особенно волновало. Бой был рядом, отчетливо тарахтел «максим», совсем близко, в прибрежном блиндаже, требовательно орали в телефон. Вот прямо как дома очутился, разве что река огромная рядом, что слегка непривычно. Да ладно, на реку оглядываться не будем.

* * *

Ноябрь 1942. Сталинград.

Официально нашелся красноармеец Иванов через два дня. Приполз-вернулся от начальства в траншею Тимофей, который курский, привел с собой мелкого человека:

— Вот этого, что ли, Иванова надо, а?

— Ты Иванов? Дмитрий Дмитриевич? — злобно поинтересовался невеликий ползун.

Митрич удивился:

— Даже не думаю отрицать. А что случилось?

— Вот ты скотина! — душевно поведал гость.

— Тоже не буду отрицать. Только это в каком смысле? — уточнил нехороший Иванов, пытаясь вспомнить, где мог видеть это узкое лицо.

— Упырь! Сука бездушная! — горько и проникновенно сказал узколицый. — Какого… я тебя искать должен? Мерзавец! Даже писать тебя в «без вести» или «в дезертиры», и то непонятно.

— Товарищ взводный! — узнал Митрич. — Я же потерялся. Артналет, пристань вся бахает, страх невыносимый, а вас никого нету. Растерялся от неопытности, заметался… вот, сюда пристроили.