Вадик оказался первым:
— Никого.
— Человека-комара, — мгновенно выпалил я.
Лысый обернулся и, подхватив мешок, надел его моему приятелю на голову. Потом похлопал в ладоши и сказал:
— Прыткий нас не слышит. Можешь говорить.
Я испуганно кивнул и окончательно понял, что врать этому громиле не имело никакого смысла.
Пока я рассказывал, лысый несколько раз отвлекался, чтобы внести пометки в крохотную записную книжку. При этом он не задал ни одного вопроса. Ему словно было все понятно и без лишних объяснений.
Когда я закончил рассказ, он бросил сухое:
— Спасибо.
— Теперь вы нас отпустите? — с надеждой спросил я.
— Не имею права.
Я вздрогнул. И почему я надеялся, что на этом все закончится? В эту секунду мне отчаянно захотелось рассказать лысому и про бабку, торговавшую семечками, что наложила на меня проклятие, и про Чертовы Ворота, да про все что угодно, лишь бы обменять информацию на собственную свободу. Но вместо этого я лишь громко расплакался.
Лысый никак не отреагировал на мои слезы. А Вадик ничего не слышал в своем непроницаемом мешке.
Дождавшись, пока я справлюсь с эмоциями, здоровяк сделал очередную пометку в своей крохотной записной книжке и сказал:
— С родителями попрощаться не дам. Но ты сможешь написать им письмо. Обещаю, что передам.
— Это несправедливо! — крикнул я.
— Справедливость тут не при чем, — спокойно ответил Лысый. — Я думаю о безопасности, и сейчас это правильный шаг.
— Мои родители с ума сойдут, если я не вернусь домой.
— Не сойдут. У тебя ведь сестренка имеется, будет, на кого переключить свое внимание. И заботу.
— А что будет со мной? — без всякой надежды поинтересовался я.
— Ты поможешь своей стране, — ответил Лысый. Без всякого пафоса и патриотизма. И чуть тише добавил: — А возможно, и всему миру.
Глава 2 Интернат
Глава 2. Интернат
На окнах не было решеток. Да и зачем они нужны, если бежать все равно некуда? Прямо за игровой площадкой возле корпуса располагалась набережная, а дальше острые грани камней и вода, исчезающая в пелене густого тумана. Он, кстати, здесь находился круглогодично — и зимой, и летом. Впрочем, настоящей зимы я здесь никогда и не видел, только осенние заморозки — в некоторые дни лужи покрывались ледяной коркой, и никакого снега. Может быть, поэтому тут не принято отмечать Новый год. Да и зачем это делать? Все равно время в интернате текло медленно и однообразно, а иногда и вовсе замирало, по крайней мере, у меня складывалось такое впечатление. В такие дни не было учебных часов или очередных обследований, и я, словно водомерка, застывшая на водной поверхности, пытался удержать равновесие, чтобы не сойти с ума.