Старичок сбегал в машину и вернулся с путевым листом:

— Подпишите, пожалуйста? — он протянул документ начальнику.

Васёк пробежал по листу глазами, схмурил брови:

— Я же сказал не фиксировать выезд во Врачебную амбулаторию!

— Но это тридцать километров туда и столько же обратно. Как мне бензин списывать? — оправдывался водитель.

— Да мне похер, — главный врач даже не моргнул глазом.

Он смял документ и бросил его под ноги убирающей территорию блондинки в синем медицинском костюме. Та машинально смела его, не поднимая головы.

— Переписывай.

Пока водитель выводил буквы и цифры на новом путевом листе, Васёк осматривался по сторонам — искал, на ком бы ещё реализовать свою власть. Он медленно обводил двор внимательным строгим взглядом. Люди прятали глаза, находили «дела», лишь бы не попасть в «сферу внимания» главного врача — они были запуганы.

— А ты чего вылупился? Эй, ты. Да ты, паренёк, — обратился ко мне главный врач. Собственной персоной. Он говорил спокойно, как ни в чём не бывало — как будто так и должно обращаться к людям. — Ты чего отлыниваешь? Самый умный, что ли?

Он опять щёлкнул пальцами и, направив указательный палец на метёлки, стоящие у стены здания, продолжил:

— Метлу в зубы и к остальным, быстро.

Я сначала хотел просто дать ему в морду, но счёл это слишком вульгарным. В этой больнице я новичок, негоже создавать репутацию дебошира. Да и как это поможет? Васёк просто обозлится и выместит гнев на ни в чём не повинных девчатах, которые и без этого отгребают по полной. Выходит пораженческая тактика. Я не могу себе её позволить, но и соглашаться на такое унижение нельзя — я никогда не позволю к себе такого пренебрежительного отношения, как эти девочки. Не для того я столько учился и работал, чтобы сейчас мести улицу.

— Ммм, нет. Спасибо.

Я ответил вежливо, даже учтиво, уважительно наклонил голову. В голосе не было ни страха, ни злобы. Но этот ответ вывел Васька из себя.

— Да что ты себе позволяешь, щенок⁈ — прорычал главный врач. — Ты знаешь, кто я?

Я работал с этим человеком, я сталкивался с ним в конфликтах, я видел, как он относится к своим подчинённым. Знал ли я, с кем говорю? Абсолютно точно да, знал. Но моё знание сущности человека, находящегося передо мной, нельзя было озвучивать вслух. Необходимо было дать этой сущности проявиться самой.

Я спокойно и медленно повернул голову к фельдшеру и нарочито громко, я бы сказал — театрально, произнёс:

— Я знаю, кто этот добрый человек?

В глазах толстого фельдшера показался страх. Челюсть отвисла и задрожала. Он быстро закивал головой, словно его било током, и через дрожь прошептал: