— Вы же знаете, что одна из наших коллег, а именно Алена, сейчас работает в прачечной?

— Разумеется, — кивнул старик. — Отправлена туда за нежелание должным образом выполнять возложенные на нее обязанности.

— Звучит красиво, — оценил я. — Только скажите, входит ли в ее обязанности подставлять свою попу или грудь для ощупывания шеф-повару? Нет, если это так — примите мои извинения за то, что я отнял ваше время. А коли все же нет, то так ли она была неправа, одев сеньору Антонио дуршлаг со спагетти на голову после того, как тот ее ощупал?

— Хм, — задумчиво произнес Аристарх Лаврентьевич, оценивающе глядя на меня.

— Я все понимаю — итальянцы экспрессивны, несдержанны и женолюбивы, такова их природа. Опять же, возможно, у нашего шефа есть какой-то предыдущий опыт, благодаря которому он сделал не слишком верные выводы по поводу личной мужской неотразимости или безграничности объема власти на своей кухне. Возможно, и Алена отреагировала на случившееся слишком резко, может, не следовало вот так сразу макароны Антонио на уши вешать. Но тем не менее я могу понять ее и не в состоянии в полной мере понять его. Вопрос — не слишком ли велика оплата за попытку сохранить право уважать себя дальше?

— Скажи, а тебе это зачем? — задал мне Цербер вопрос, который по моим прикидкам должен был прозвучать чуть позже. — Почему не ее напарник пришел ко мне, а ты? Не похож ты на борца за общие права. Та пигалица, которая настаивала на вечеринке, — да, а ты — нет. Отсутствует в тебе искра правдолюбца, уж извини. Так в чем твой интерес?

— Сегодня в прачечной Алена, а завтра, если оно для нас, конечно, наступит, туда может попасть Инна, с которой меня тут связала судьба и должностные обязанности. У нее личное самолюбие — одна из самых ярко выраженных черт. Если ее ваш шеф за зад цапнет, она не то что макароны, но и нож может в ход пустить, благо на кухне этого добра хватает. А прачечную я уже видел, место крайне мрачное, потому мне не хочется, чтобы…

— Я понял, — перебил меня Аристарх Лаврентьевич. — Спасибо, что поделился своим мнением. Антонио не сказал мне, что именно произошло, его жалоба носила общий характер, остальное происходило по отработанной процедуре.

— И еще — мне бы не хотелось, чтобы наша беседа привела к каким-то неприятным последствиям, — добавил я. — Вы выскажете претензию Антонио, он, как представитель повышенно-эмоциональной нации, затаит зуб на нас, а с учетом рода его деятельности… Проще говоря — понятно, что отбивной по-милански нам так и так не видать, должностями мы для таких разносолов не вышли, но те же спагетти хотелось бы и дальше есть «аль денте», а не в виде клейкой переваренной массы.