Я уже собиралась бросить это дело на полпути и выйти из кухни, чтобы не оставаться с ним наедине, но Денис вдруг прервал молчание:
— Слушай, а ты изменилась, — сказал он, глядя мне в спину. Я чувствовала на себе его тяжелый взгляд. — Волосы уложенные, лицо накрашенное… Одежда новая. Даже духи другие. Дорогие небось?
Я немедленно напряглась. Было ясно как день, что от него не стоит ждать комплиментов. За этим "ты изменилась" обязательно последует что-нибудь очень ядовитое.
— Раньше ты такая… простая была, — продолжил он. — Вечно в растянутой футболке, без макияжа. Как чушка, одним словом. А теперь прям светишься. Причёска, каблуки, губки накрашены, костюмчик… Сразу видно — мужик появился. Да? Ради него так стараешься? — продолжил Денис, уже с другой интонацией. Словно это я его предала. Словно это я виновата в том, что распалась наша семья.
— Ради того, кто тебя по вечерам подвозит? — уточнил он ядовито. — Ради меня ты не старалась так…
— Ты правда думаешь, что женщина может преобразиться только ради мужика? — ответила я как могла холодно. — Может, это ты так живёшь — только ради того, чтобы кто-то тебя содержал и хвалил. А я для самой себя стараюсь.
Он усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло раздражение. Или что-то ещё — может быть, та самая запоздалая ревность, в которой он сам себе пока не признавался.
— Ну-ну. Для себя, как же! Для себя в чужих машинах катаешься? — пробурчал он.
— Даже если я с кем-то и катаюсь — это не твое дело, — отрезала я. — Я тебе ничего не должна — ни объяснений, ни отчётов.
— Ты думаешь, он тебя воспринимает всерьёз? — но Денис продолжал изливать свой яд. — Неужели ты правда думаешь, что ты ему нужна? С двумя детьми на руках? Да он поразвлекается и сольётся, как только поймёт, что ты не просто красивая баба, а ещё и вечно уставшая мать-одиночка с ипотекой и неврозом.
Я обернулась, встретилась с ним взглядом.
— Ты не имеешь права говорить…
— Я имею право говорить что угодно, если речь идёт о моих детях, — резко перебил он. — Ты можешь сколько угодно краситься, скакать по карьерной лестнице и бегать за новыми мужиками, но знай: ни один из них никогда не полюбит твоих детей. Никто их не примет. Никому они не нужны. Мужики не берут чужих детей, Рит. Они заводят собственных. А твои — это для них прицепы. Обуза. Груз.
Слова его жгли. Щеки горели как от ударов.
— Ты хочешь сказать, чтоты их любишь? — спросила я тихо. — Ты серьезно сейчас? Ты их бросил, а теперь говоришь, что любишь?
Он помолчал. А потом, вяло, без особой уверенности бросил:
— Да, я ушел. Но ушел от тебя, а не от них. Я отец. И ты не имеешь права вычеркивать меня из их жизни.