А действительно, почему? Рута никогда не задавалась этим вопросом. Она просто знала, что так – правильно.
– Потому что тогда я не встретила бы тебя и Агнешку, – это прозвучало так искренне, что Анджей ни на секунду не усомнился. – Да, возможно, я прожила бы чуть дольше. Но что за интерес – пялиться в стену собственной комнаты и надоедать старческим нытьем Якубу, за которым я все равно бы не смогла ухаживать?
– Но зато…
– Никаких “но”, молодой человек. Важно, не сколько у тебя времени, а какое оно. Эти месяцы рядом с вами – один из самых счастливых периодов моей жизни. Мне не о чем жалеть.
– Но разве тебе не страшно?
– Ну почему же, иногда бывает, – Анджей внутренне приготовился ее утешать, а Рута вдруг взяла его за руку. – Страшно прямо сейчас – страшно отпустить твою руку и больше не почувствовать ее тепло. Страшно, что на другой стороне не будет этой улицы, машин, звуков. Но ведь будет что-то другое, правда?
– Я не знаю, – голос словно оцарапал гортань, сжатый, сиплый от подступивших слез. – Никто не знает…
– О нет, милый мой, ты знаешь. И я знаю. Все, кто живет сейчас, знают – смерти нет. Знают, но боятся признаться себе в этом.
– Но это же глупо, – запротестовал было Анджей.
– Разве? – Рута хитро улыбнулась. – По-моему, не глупо, а скорее, не по-взрослому. Это как если бы ребенок разбил любимую мамину вазу, спрятал осколки и сделал вид, что так и было. Ну или свалил бы ответственность на кота, потому что уверен – за его проступком ничего не кроется, можно забыть через две минуты. Также и наша жизнь, полная ошибок, горечи, обид, которые мы заметаем под коврик памяти и делаем вид, что ничего не было. Потому что смерть все сведет к нулю. Но нет – все, что мы сделали или даже хотели сделать, оставляет отпечаток, имеет последствия. Помни об этом всегда, дорогой мой Анджей.
Они говорили и говорили, пока над их склоненными друг к другу головами проплывало осеннее небо. Говорили о том, что было бы здорово выяснить, где сейчас Якуб – и Анджей пообещал, что обязательно найдет его и, если кот все еще в приюте, заберет к себе. “Имей в виду, Якуб терпеть не может молоко – только кефир!” – предупредила Рута на всякий случай.
Говорили о том, что если бы можно было перемотать время назад, Рута не сделала бы аборт в свои тридцать четыре – в ответ на нерешительность мужчины, которого любила и тогда, и теперь. Как знать, в какую сторону свернула бы ее жизнь с рождением того ребенка, неважно – сына или дочери. Может быть, сейчас рядом был бы не только Анджей. “Поэтому твои решения всегда должны быть только твоими решениями – они не зависят от поступков других людей, понимаешь? Одиночество – не слишком ли высокая цена за гордость и трусость? Как считаешь?” – наставляла она.