Глаза всех троих уставились на командира — недоуменно и недоверчиво.

— А вот это не ваше дело, — обрубил Герман. — Всё, не прощаюсь. Через месяц приду… Уводи, Толян.

— А ну, брысь! — отшатнулся от протянувшего руки Лысого Джек. — Олеська правильно сказала? Менять будешь?

— А если и так? — Взгляда Герман не отвел.

Он мог вести себя с ребятами по-разному, но старался им не врать. Сам всегда учил: если сделал какую дрянь, так имей смелость признаться. А уж пытаться обмануть Жеку — вовсе гиблое дело, до сих пор ни у кого не прокатывало.

— Если так, то хоть бы нас сперва спросил, — оглянувшись на друзей, заявил Джек. — Может, мы домой не хотим? Может, нам тут нравится? А чё — хозяин щедрый, прислуга ласковая… — Заплывшие кровоподтеками глаза со знакомой издевкой стрельнули поочередно в Толяна и Лысого. — Ни кнута, ни матюгов не жалеют.

— Ты кого, сука, прислугой назвал⁈ — немедленно оскорбился Лысый, и от удара Джека спас только повелительный окрик Толяна.

По решительным лицам ребят Герман с изумлением понял, что они и впрямь не хотят обмена. Уверены, что сумеют выкрутиться сами. Обмануть, убежать, прорваться с боем. Три пары светлых глаз убежденно — верь нам, командир, мы справимся! — смотрели на него.

А он смотрел на них — и видел себя. Семнадцатилетнего. Отважного. Ни черта, ни дьявола не боящегося… Он ведь не так далеко ушел от ребят возрастом. И хорошо помнил, каким сам когда-то был — до тех пор, пока не подломила гибель Кати.

Подростки не верят в смерть, даже если видели ее не раз. Даже если прощались с погибшими товарищами, такими же гордыми и бесстрашными. Твердая убежденность в том, что ты вечно будешь молодым и горячим, не умрешь и не состаришься никогда, в семнадцать лет особенно сильна. Ребята полны уверенности, что смогут вырваться — в отличие от бункерного, если тот окажется на их месте. Какую участь приготовил им садюга-Толян, пока не знают.

И не узнают. По крайней мере, сейчас. А потом сами спасибо скажут.

— Уводи, — с нажимом повторил Герман.

— Если опять соскочить попытаетесь, — добавил Толян, — одного сожгу! Чтоб двум другим неповадно было. Так и знайте.

Светлые адаптские глаза сверкали ненавистью. Лысый с подручными утаскивали ребят с дороги.

— Месяц — долго, — провожая процессию взглядом, объявил Толян. — Две недели.

Герман покачал головой.

— Бункерному твои бойцы бок прострелили. Пока еще оклемается… Да плюс добраться туда-сюда… Месяц. — На ребят он старательно не смотрел.

— Окей, — согласился Толян. Сам понимал, что Герман будет спешить, как только может. — Месяц. На второй — зажарю. Так и знай.