Село спало на жесткой ладони равнины, а холм походил на дремлющую овцу, уткнувшуюся мордой в траву. После полуночи (некоторые потом утверждали, что точно в полночь) хлынул ливень, хлынул внезапно и совсем не был похож на теплый майский дождь, которого жаждали и земля, и люди. Разразилась гроза. От рева ветра и раскатов грома в окнах дрожали стекла. Казалось, будто кто-то костлявыми кулаками барабанит в ворота. На землю обрушилось столько воды, что воздух наполнился страшным клокотаньем. Люди просыпались, зажигали свет. Ничего страшного им не угрожало — дома были крепкими, как крепости, постели — теплыми. Но упаси господь оказаться такой ночью в дороге. Потом, как и полагается, ливень сменился обычным дождем, крупные капли стучали по стеклам, как просяные зерна, ночь наполнилась шумом стекающей воды. Облака пожелтели, стали походить на клубы порохового дыма и потянулись на восток — верный признак того, что погода поправится. Светлое и чистое утро озарило крыши, и казалось, что под этими красными черепичными крышами живут только счастливые люди. И вот тогда кто-то принес страшную весть: наверху, на холме от загонов ничего не осталось, вода унесла овец, погибли чабаны. Весть была страшной и тревожной. Село гордилось своей отарой, своей сыроварней — только не в гордости дело, не в том, что все это приносило доход! Ведь речь шла о человеческих жизнях. Председатель кооператива вызвал машину. Люди — кто на телеге, кто на грузовике, а кто и на велосипеде, — молчаливые, с замкнутыми лицами, устремились к холму. Он зеленел вдали, сияя посвежевшей зеленой листвой. Приблизившись, люди увидели, что от загонов и в самом деле не осталось ни соломинки. Исполненные тягостного предчувствия, крестьяне, обгоняя друг друга, бросились в гору. Впереди уверенной партизанской поступью шел председатель. Печальным было это шествие среди цветущей сирени и птичьего щебетанья. Люди приготовились к самому страшному и присмирели: разве остановишь разбушевавшуюся стихию?

Они вышли на поляну и остановились, как вкопанные — под голыми желтыми скалами, напоминавшими вырытые кости, на месте загона сгрудилась отара. Горцы были здесь же, целые и невредимые. Крестьяне бросились к ним, окружили. Они с удивлением смотрели на этих людей, мокрых, измученных, в кровавых ссадинах, с ввалившимися глазами. Их одежда была изодрана в клочья, словно им пришлось всю ночь сражаться с чудовищами. Чабан коротко на своем странном наречии рассказал, как вода увлекла за собой загоны и овец с ягнятами.

— Ягнята так жалобно блеяли, что сердце разрывалось, — откликнулась его жена и взялась за сердце. Чабан продолжил рассказывать, с каким трудом им удалось успокоить отару и загнать овец в тесные пещеры. Острые скалы рвали одежду. Потом струи воды стали проникать сквозь трещины в пещеры, и тогда горцы снова вывели отару и укрыли ее за скалами — там по крайней мере был заслон.