Иванчо вытащил из кармана булочку.
— На, поешь!
Донка взяла булочку, но есть не стала, просто не могла разжать челюсти.
— Снимут меня, Иванчо, — проговорила она. — Не любят меня люди, крута я…
— Крута… — подтвердил Иванчо, и она с удивлением взглянула на мужа.
— Разве за это снимают?
— Снимают. Раз того народ хочет…
Донка открыла было рот, чтобы напомнить, как она собственной жизни не щадила ради этого народа, но промолчала, изумленная тем, что и ее Иванчо, преданный ей до гроба, пошел против нее. Она вся сжалась в комок и больше не произнесла ни слова. Молчала она и в вагоне, смотрела в окно и думала о своей преемнице. Злоба, клокотавшая в ней, как кипящий деготь, начала остывать. Она прикидывала, рассуждала, кроила, закусив губы. Можно обратиться в высшие инстанции, слава богу, есть такие в стране… знают, кто она такая, каковы ее заслуги. Если потребуется, она может пойти учиться — еще не стара, ум острый, как бритва. Школу закончит, потом экономический факультет, пропади пропадом эта наука… Нет, она еще не показала всего, на что она способна. Еще будет чему удивляться людям, будет за что ее хвалить.
Первым человеком, которого она встретила, была доярка Божана. Мелкими, как у послушницы, шажками она семенила на ферму, в руке у нее белел узелок с едой. При виде председателя она остановилась в нерешительности. Донка вскинула голову, решив гордо пройти мимо и всем своим видом показать, что ничего не может сломить ее, что она еще молода и сильна, хотя такие как Божана готовы ее живьем в землю закопать. Поэтому она очень изумилась, увидев рядом с собой доярку и услышав ее поразительно мягкий голос:
— Ты уж извини, председатель… На то мы и люди, чтобы указывать на ошибки. Помогать. Жизнь течет, как вода, уносит муть…
Она помолчала и глухо добавила:
— А за то, что ты не выставила меня на позор, спасибо…
И она пошла, красивая, как ясный день. Донка постояла, задумавшись о чем-то, потом прикрикнула на мальчонку, плескавшегося под краном и изрядно вымокшего, подняла с земли чью-то брошенную мотыгу, осмотрелась зорким всевидящим взглядом и направилась к сельсовету.
Синий лес
И погода, и час были неподходящими для такой дороги — да никто и не заставлял ее идти на молочную ферму, до которой было целых семь километров. Однажды она уже ходила туда. Это было зимой. Тогда промерзшая, твердая, как железо, земля звенела под ногами, а на полпути ее подобрала какая-то попутная телега… Теперь же она внимательно вглядывалась в колею — она, как на зло, забыла очки, склизкая грязь густым тестом липла к туфлям. Иногда она останавливалась, поднимала голову и смотрела на усыпанную соломой дорогу, на побелевший придорожный бурьян. Далеко вперед убегали столбы, они сипло, простуженно гудели, все время на одной и той же струне. Дикую музыку издавали и голые холмы, и каменистая земля, и потемневшая крыша одинокой мельницы. Эта музыка настойчиво сопровождала ее, вызывала какое-то тягостное настроение хотя в двадцать два года имеются все основания быть счастливым. Девушка ступала неловко, внимательно глядя под ноги, и с удивлением думала о том, как быстро она окунулась в водоворот сельских будней. Город появлялся только во сне, запутанный, необычный, одним словом такой, каким и положено ему быть в сновидениях. Сейчас он где-то за горизонтом, их разделяют холмы, облака и леса, рвутся сердечные нити, связывающие ее с людьми и с тем старым угрюмым зданием, которое так не соответствует понятию «Консерватория». Она шла и представляла себе сказочный синий лес, где с ветвей, как мох, свисают почти невидимые сердечные нити. Ветер раскачивает их, но они безмолвны, потому что никто еще не играл на оборванных струнах.