Часы показывали половину восьмого. Донка раскрыла большую дубовую дверь окружного комитета и стала подниматься по ступеням — по тем самым ступеням, по которым столько раз шагала победительницей. Сколько бы ни было людей, она входила первой, как бы ни был занят секретарь, он всегда принимал ее. На этот раз она несколько длинных минут посидела в коридоре, глубоко вздохнула грудью, словно собиралась броситься в глубокий омут, и толкнула дверь приемной.

Они сидели друг против друга — точно так же, как сиживали много раз за эти годы. Секретарь взглянул на нее, и она позволила ему проникнуть в глубину ее глаз, прочесть в них сплетенные в клубок муку, злобу и надежду. Взгляд этот длился секунду, секретарь произнес «да», и его лицо стало замкнутым и отчужденным. Донка поняла, что он получил жалобу, прочел ее, обдумал и выработал свое определенное отношение. Ее охватил страх, она вдруг почувствовала, как у нее под ногами разверзается пропасть, — та самая, что ей привиделась во сне, и тогда она собралась с силами, решительно положила руку на стол и перешла в наступление:

— Вот уже семь лет работаю я в этом селе — оно стало для меня милей родного дома. Недосыпала, недоедала, пока не вытащила его из грязи… Повсюду была с народом… Ради людей не знала покоя, о себе забывала. И вот благодарность! Наговаривают, срамят, на старости лет посмешищем делают…

Донка смолкла — не сделай она этого, завыла бы, как по покойнику, — взглянула на секретаря, и даже будучи целиком занята своими мыслями и чувствами, отметила про себя, что усы у него поседели, а кожа стала морщинистой, похожей на смятую бумагу. Видно, и ему приходилось туго. Сдерживая слезы, она спросила:

— Что мне делать с этими людьми, что настрочили за моей спиной эту гнусную кляузу? Да я не могу больше с ними работать!..

Секретарь кивнул.

— Не можешь.

Председатель насторожилась, сумасшедшая надежда захлестнула сердце. Вот сейчас он предложит снять Милана, наказать всех зарвавшихся доярок и звеньевых, которые забылись, дали волю языкам.

— Не можешь, — повторил секретарь. — Поэтому тебе лучше подать заявление об уходе, прежде чем это решат большинством голосов.

Донка испуганно взглянула на него — что это, шутка? И, поняв по его лицу, что он не шутит, вспыхнула, как сухое дерево, подалась вперед, словно вот-вот рухнет, и охрипшим от боли голосом крикнула:

— Я ли не была верна партии… Я ли не стирала партизанские рубахи, не меня ли в общине избивали… Что это за люди! Кто дал им право судить, выносить приговоры? И разве не за тем ты поставлен, чтобы помогать мне, защищать меня, воздавать каждому по заслугам?..