— И эта потаскуха туда же… Лучше бы о себе думала, стоит мне только слово сказать, как…

Дядюшка Колю недовольно прервал ее:

— Видишь, ты опять за свое… А потом удивляешься, что люди недовольны…

Весь ее гнев обрушился на парторга, который принял эту грязную бумагу и тем самым показал селу, что он сам того же мнения и согласен со всеми выводами. Она пронзила его пристальным взглядом сойки, и этот взгляд приковал его к стулу: парторг сидел, раскрыв рот, потеряв собственную волю и дар речи. Она угрожающе, тоном следователя, спросила:

— Зачем ты принял эту бумажку, дядюшка Колю? Или и ты против меня, и ты готов покрывать моих врагов?

Дядюшка Колю взглянул на нее беспомощно, испуганно — первое время, став парторгом, он сопротивлялся, но под конец сдался, сломленный грубой волей этой женщины…

— Разве ж я мог не принять, Дона… — протянул он, не сводя с нее глаз. — Ведь они послали такую же бумагу и в окружной комитет партии… Разве ж я мог пойти против них…

Конечно, идти против них он не мог — дядюшка Колю был человеком мягким, как воск. Многие руки могли лепить из него все, что хотели. Донка плотнее натянула на плечи шаль. Встала, собираясь идти — напрасно она так надеялась на дядюшку Колю. Она вышла, не сказав ни слова, насупив брови, сжав кулаки, — она должна защищать свою судьбу, честь и славу.

Она шла вдоль заборов своих врагов, а перед глазами стаей воронов кружились подписи — имена ее сверстниц, женщин, которые когда-то почтительно здоровались, торопливо подставляли стул, делились с ней своими горестями, хвалили ее. Значит, они держали камень за пазухой… Ждали подходящего момента, чтобы нанести удар… Значит, жалуются… Донка сжимала губы, чтобы не взвыть от злобы и жалости к себе… А потом оцепенела, чувствуя удивительное ко всему безразличие.

С тем же зловещим спокойствием Донка открыла платяной шкаф, выбрала лучшее платье, достала выходные туфли, потом вымылась и тщательно оделась. Она сказала Иванчо, что ее срочно вызвали в город, и заторопилась на станцию к ночному поезду. В вагоне она села в уголок, натянула платок на глаза и неподвижно просидела всю дорогу.

Донка всегда останавливалась в одной и той же гостинице — громадном здании, тянущемся на полквартала. Но сейчас ей хотелось побыть одной, и она устроилась в крохотной гостинице на окраине, где обычно останавливались крестьяне. Войдя в номер, она села на кровать. Под окнами хрустели сеном лошади, пахло хлевом. Так и не поспав, она к шести часам утра вышла на улицу. Она бесцельно бродила по городу, невидящими глазами смотрела на витрины, зашла в какую-то кондитерскую. Люди пили молоко, ели слоеные пироги с брынзой — начинался обычный трудовой день. Донка купила бублик, одела его на руку, как браслет, и так с ним и ходила по улицам, исполненная чувства, что скоро-скоро, через какие-то минуты, распутает узел, душащий ее, опутавший горло…