Секретарь взглянула налево — созревала пшеница и отдельные участки желтели, как отмели среди бескрайнего зеленого моря. Она знала эти поля еще с тех времен, когда они походили на залатанную юбку батрачки. Справа шумела река, некогда тихая, тенистая. Сейчас и она, и оросительные каналы отражали яркий свет летнего дня, слепили сухие усталые глаза. Спинка сиденья нагрелась, и секретарь старалась к ней не прикасаться. Пахло бензином и еще каким-то особым запахом, сопутствующим жатве. На повороте солнце осветило затылок шофера — волосы у него были седые. «Когда ж это он успел поседеть?» — удивленно подумала секретарь. Шофер недовольно пробурчал:

— Опять затарахтел… как молотилка.

Секретарь уселась поудобнее, сиденье скрипнуло. Она оперлась щекой о ладонь и закрыла глаза.

Час назад кончилось совещание, за которое она была ответственна. Прошло оно вяло, неинтересно. А ведь секретарь готовилась к нему больше месяца. Доклад выслушали с безучастными лицами. Зачитывая его, она старалась не смотреть в зал — здесь, под взглядом сотен глаз, она чувствовала, что ее доклад — костер, который не горит, а тлеет. Первый секретарь окружного комитета подошел к ней во время перерыва и сказал:

— Нам нужно встретиться, Петра… поговорить.

«Петра»… До последнего времени он называл ее Петричкой. Она ответила ему холодно:

— Я сама уже несколько дней тебя разыскиваю. Ухожу с партийной работы. Есть серьезные причины.

Пятнадцать лет они жили одними заботами, одними радостями. Не спали во время очередных кампаний, без слов понимали друг друга. Их связывала та крепкая, глубокая любовь, которая свойственна людям, посвятившим жизнь великому делу. Но сейчас первый секретарь все выше поднимал брови и даже разводил руками. Он был безукоризненно одет, в белой рубашке, тщательно выбрит. Глаза его были холодны и прозрачны, как горная река.

— Какие причины?

Их окружили люди, и она отошла. «Причины? Устала, хочу отдохнуть — хотя бы год. Нет вдохновения, не по душе больше партийная работа. Работаю с первых дней народной власти, а до этого гоняли из села в село. Сначала били словами, потом прибегали к орудиям пыток, созданным специально для коммунистов. Сломали руку. Молода была — все выдержала, а сейчас тяжело переносится даже усталость. Да, пошлю письмо — есть вещи, о которых писать легче, чем говорить…»

Шофер нажал босой ступней на педаль акселератора. Машина была для него вторым домом. Его майка вылиняла от пота. Петра отвела взгляд — ей стало неприятно, что он так себя запустил. И машина старый драндулет, да и сама она… Боже, какая жара! Ни ветерка. Металлические части накалились. В комнатах куда прохладнее.