Быть человеком всегда сложно…

Да я это и так знал. Конечно, сложно. И мужиком настоящим тоже быть сложно. Тот же страх попробуй преодолей, когда слышишь, как на скамейке в парке, мимо которой ты проходишь, кто-то домогается беззащитной девушки, и прямо сейчас надо решить, как поступишь — пройдешь тихонько мимо, напряженно глядя в другую сторону, или все же подойдешь и попросишь прекратить беспредел…

Глянув на часы, я повторил окончание берущего за душу спича:

— Вы уж постарайтесь. И мы постараемся. Вместе как-нибудь справимся.

Хорошо… я постараюсь. Я действительно постараюсь остаться человеком и не быть мразью, что думает лишь о себе. И от этого решения все мои четкие, но какие-то бездушные планы вдруг обрели смысл — словно в сдутый воздушный шарик кто-то влил струю чистого кислорода. Нет, не в воздушный шарик, а в меня самого — слова Алекса накачали меня от макушки до пяток, я отчетливо ощутил это состояние раздутости.

Да.

Нельзя думать лишь о себе. Надо еще и людям помогать хоть немного.

Как именно помогать?

Этот конкретный вопрос возник у меня в голове сам собой, и я тут же постарался его прогнать, но ничего не вышло, и пришлось отвечать честно: понятия пока не имею.

Я не Алекс. И я не один из его столь же умелых друзей. Я не умею так метко стрелять, так лихо убивать ножом, и я совсем не такой смелый, как он. А еще я просто не хочу убивать — вообще никого. И считаю это нежелание вполне нормальным для обычного человека. Твари они или нет, но они все же люди. Там дети, женщины… При мысли о том, что, возможно, однажды я столкнусь с обратившимся в тварь ребенком и мне придется поднять на него топор или ствол пистолета… да мне сразу дурно становится, к горлу подкатывает комок, а лицо прошибает потом. Не зря в многочисленных фильмах про зомби-апокалипсис показывают крайне мало детей, делая упор на взрослых женщин и мужчин, плюс перекашивают и раздирают им лица, чтобы они больше походили на монстров. Таких, конечно, убивать куда легче…

А вот Алекс не такой. Он убивает быстро и без колебаний. Ну да, даже по его внешнему виду и по скупым пояснениям в самом начале и так понятно, что наши с ним жизненные пути пошли по максимально разным дорожкам. Он жил и выживал там, где душа быстро обрастает железной звенящей коростой.

А я остался мягоньким ранимым ботаном… Не было у меня суровой закалки. Я никогда не обитал в бетонной норе вместе с другими запертыми озлобленными на жизнь мужиками, и мне не приходилось доказывать им, что ко мне лучше не лезть. Я не воевал; не сидел под обстрелом артиллерии в содрогающихся от слишком близких взрывов окопах; не уворачивался от дронов-камикадзе; не получал серьезных ранений, да еще в полевых условиях, где до ближайшего санитара придется ползти самому, а до этого еще надо турникет себе наложить; не полз среди мин по территории врага, зная, что, возможно, уже попал в прицел снайпера… Я не стрелял в других людей, а они не стреляли в меня. Ничего такого в моей жизни не было. И раньше я этому радовался — мне повезло. А теперь вдруг оказалось, что одной из ценнейших валют сейчас является реальный боевой опыт: такой, как у Бажена, такой, как у Алекса. А худшим активом можно назвать доскональное знание бухгалтерских программ…