Это были одни из самых ярких маркеров опасного положения дел, которые Хенрик решил проигнорировать. В провинциальных трактирах обязательным атрибутом были небольшие глиняные фигурки измождённого человека в вуали. Они занимали особое место в углу, и к ним никто никогда не прикасался. Не говоря уже о пучках трав над каждой дверью и о набате. То, что он считал «особенной традицией», Хенрик видел собственными глазами всего несколько раз. Когда солнце достигало самой высокой точки, колокола, обильно расставленные в столице, били в набат. В этот момент останавливался весь город — не слышно было даже плача детей или лая собак. Люди молились. Те, кто находился близко к святилищам, шли туда; остальные благословляли её свет на том месте, где находились.

Далёкий скрип двери послышался в отдалении. Размеренные шаги отмеряли полуденный ритм. Ничего больше не имело смысла… Их было много. Шаги приближались. Затвор клетки издал противный скрип…

— Поднимайся. Сегодня твой день. Она тебе благоволит, — явно уставший экзекутор пробубнил себе под нос, открывая клетку. — Шевелись!

— Опять? Нет… Ты опять хочешь меня обмануть…

Хенрику перестала нравиться эта игра. Она, бесспорно, скрашивала его пребывание в казематах, но уже начинала утомлять. В первый раз, когда он ещё мог быстро ходить, трудно было привычным словарём описать его радость. Он думал, что потеряет последнюю ниточку, связывающую его с реальностью. Хенрик без лишних раздумий, почти кубарем, выбежал из камеры и побежал по коридорам, почти достигнув цели. Во второй раз он сомневался гораздо больше, но всё равно не мог не поддаться инстинктивному чувству свободы. Он выбежал в другой коридор. В первом случае коридоры казематов с каждым поворотом всё больше принимали очертания знакомого лабиринта — с выступающими жилами соли и грунтовых вод. Когда он достиг того самого помещения, то опустился на колени и оказался снова в камере. Во второй раз никаких поворотов не было: один сплошной длинный коридор с ослепляющим дневным светом в конце. Достигнув света, тот, как по щелчку пальцев, исчезал, а Хенрик обнаруживал себя лежащим у стены. В последующие разы он переставал поддаваться на эти эксцентричные выходки разума.

В моменты отчаяния он сжимался. Он хотел уничтожить собственное тело, сжавшись до невообразимых размеров. Посреди камеры можно было увидеть Хенрика, обнимающего самого себя и дрожащего от страха. Незначительная искра жизни, угасающий свет которой никогда не достигнет земли. Камеры казематов были безмолвны. Но в один момент…