Глава 6. Безымянный человек
«Сужение пространства бытия
Низвергнет в капище миров
Раскинутые корни древа.
И линия тех мест очертит свод даров,
Оставленных для Небесных волхвов.
Оттенок тех стремительных корней
Отчасти жаждет уничтожить
Порочный мир теней, где не был
Пленяющих морей услышан отзвук.
Там, где сила рока неизбежного
Наденет на чело достойных
Венец лавра, разгоняя пелену морока».
В казематах, в которые Хенрика кинули как собаку, не было даже крыс. В лабиринте были крысы, здесь даже крыс не было. Сырость была не просто постоянным спутником камер — она была системообразующим столпом этой системы. Его ноги распухли до такой степени, что он с трудом передвигался. Единственным делом, которое удерживало его рассудок на грани разрыва, были стихи. Он неожиданно для себя открыл поэтический дар. Неожиданно для себя? По соседству с неприличными ругательствами и проклятиями он оставлял частичку себя. Выскабливал в стене осколки собственной души…
В один из бесчисленных дней ему стал слышаться звук. Пугающе знакомый звук. Холодные стены камеры отражали звук горящей свечи — ровно такой же, какой он слышал в трактире Оласа. У свечи был свой такт… В эти мгновения он ухом припадал к стене, надеясь услышать хоть толику отзвука прежней жизни. Хенрик хаотично искал то место, где он хоть на секунду мог почувствовать себя… Он много думал о ней.
С момента своего приезда в Лидс Хенрик отказывался видеть очевидные вещи. Пелена «светлого» будущего застелила взор Хенрика, который смог сбежать от Вика Манлия и его псов. Подданные империи Лидс были очень религиозными людьми, в отличие, например, от жителей империи Эльм. Первые встреченные гвардейцы на границе носили на груди обеты истины. Они клялись своей богине не отступать от её длани, всегда следовать истинному пути и в знак покорности писали на свитке собственной кровью клятвы, крепили их на доспехи. Особо рьяные могли наносить постоянные метки иглой и специально освящённой краской на тело. Незаменимым атрибутом освящения также становилась собственная кровь. Как-то раз, когда Хенрик доставлял посылку в храмовом районе, его внимание привлекли гвардейцы в парадных мундирах. Вокруг их шей, словно несколькими оборотами удавки, были выбиты молитвы.
Ещё этот странный, едва узнаваемый дымный шлейф, следовавший за ними по пятам, — будто их только что спасли из ужасающего пожара, пропитавшего каждую клетку тела. Это могло вызвать недоумение и вопросы только у такого неофита, как Хенрик; для местных же ничего исключительного не происходило.
В городах он не видел больших костров, но в деревнях, в сельской местности и просто вдоль больших дорог их было немыслимое количество — костры почти в три человеческих роста. Хенрик думал, что их жгут, спасаясь от заразы или чумки. В пустыне мало жизни для повальной заразы. Но люди жгли эти костры не по этой причине. Они приносили дары и сжигали их в пламени, они стояли и молились на них. Некоторые даже себя истязали. Видимо, плотно ассоциирующееся у Хенрика с Белой лилией зелёное пламя поначалу сбило с толку и не дало связать костры с поклонением богине. А в городе эти образы и вовсе потонули в приливе хлопот новой жизни.