Глава 1
Все было, как в замедленном кино. Его рука с револьвером поворачивалась, ствол шел на меня, но я выстрелил первым, навскидку.
Кольт грохнул, рванул ладонь вверх, и время снова начало идти. Тут же ударил второй выстрел, его, и что-то цокнуло в забор у ворот. Мимо.
А потом японец согнулся, револьвер вывалился у него из пальцев в снег, и сам он опустился на колени, вцепившись левой рукой в правую выше кисти.
Я шагнул к нему и ногой отшвырнул его револьвер подальше.
— Не двигаться.
Он замер — то есть явно понимал по-русски, а потом повалился на бок, втянув воздух сквозь зубы. Свободной рукой я похлопал его куртку: за пазухой, бока, пояс. Ничего твердого. Второго оружия при нем не было, а если и было, достать его он уже не мог.
Теперь рука. Рукав ватной куртки набухал кровью на глазах, темное пятно расползалось от локтя вниз и уже капало с обшлага в снег. Кисть висела под углом, под каким живая рука не висит, и само предплечье потеряло форму, будто из него вынули кости.
Собственно, примерно это с ним и произошло.
Стрелять больше было не в кого. Я сунул кольт в карман и достал нож Стрижака — я носил его с собой с тех самых пор, как вернулся в Харбин, и до сегодняшнего вечера ничего резать ему не доводилось. Рукав я распустил от локтя до обшлага одним движением, вату развел в стороны, следом разрезал рубаху. Под ней открылось то, что я и ожидал: предплечье деформировано, в нижней трети с лучевой стороны рваная рана, и из нее толчками, в такт сердцу, шла светлая кровь.
Я выдернул из кармана платок, сложил вчетверо и вдавил в рану. Кровь замедлилась, но не остановилась: сквозь платок проступало, пальцам делалось горячо. Прижатием тут было не обойтись.
— Терпи, — сказал я ему, хотя вряд ли он нуждался в моих советах.
Я вытянул ремень из шинели левой рукой, не снимая правую с раны. Завел его на плечо, в нижнюю треть и затянул. Толчки прекратились. Дальше тянуть я не стал: жгут должен останавливать кровь, а не давить бессмысленно руку. Свободный конец я закрепил, вытащил часы и поднес к глазам. Без десяти восемь. Запомним.
Японец лежал на боку и смотрел на меня. Лицо у него было серое, губы двигались, но беззвучно.
По улице затопали сапоги, и хриплый с мороза голос гаркнул из темноты:
— Оружие бросить! Руки!
— Брошено! — заорал я в ответ, не оборачиваясь и рук с повязки не снимая. — Врач Дмитриев, хирург госпиталя Красного Креста! Этот человек стрелял в меня! Его револьвер вон лежит, его пуля в заборе у ворот! Раненый истекает кровью, мешать не советую!
Полицейский подошел, тяжело дыша, с револьвером наготове. Постоял надо мной, посмотрел на кровавую лужу, на висящую кисть. Потом поднял японский револьвер, понюхал ствол.