Но черепаха отозвалась раньше, чем Ольга Петровна добралась до волка. Это произошло без единого движения. Гора впереди не повернулась и не подняла головы. Просто Дух над ней взбурлил. Давление, которое всю дорогу нарастало плавно, как пологий подъем, разом встало стеной.

Воздух загустел в ушах, вода вокруг черепахи пошла крупной, взявшейся ниоткуда зыбью, и эта зыбь покатилась от нее кругами, качнув корабль. Марево над лесом задрожало и поплыло. У меня заломило виски, а те, кто послабее, начал оседать на палубу. Сердца и вовсе попадали без сил.

Ольга Петровна остановилась в воздухе, не долетев до Вирра километра два. Зависла, невероятно маленькая против того, что лежало впереди, и несколько долгих секунд там, над водой, шел молчаливый разговор двух величин, из которых одна была несоизмеримо больше. Потом она медленно, всем корпусом, развернулась к кораблю.

— ПЛАМЕНЕВ! — Ее голос ударил по палубе так, что зазвенели снасти. — КОГДА ВЕРНЕШЬСЯ, МЫ ОБ ЭТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОГОВОРИМ!

Я набрал воздуха и толкнул ответ Духом через воду:

— Виноват, госпожа комендант!

Секунду висела тишина, только зыбь шлепала о борт. Потом с той стороны долетело нечто среднее между выдохом и ругательством, смазанное расстоянием до неразборчивости, и темная точка пошла назад. Давление вокруг черепахи опустилось, как шерсть на загривке успокоившегося пса.

Вирр нагнал нас уже через пару минут, без труда запрыгнув на палубу, встал посреди кормовой палубы и отряхнулся, окатив всех в радиусе десяти шагов теплой морской водой.

Люди подались от него, кто на шаг, кто на три, но и начали бросать на него и на меня недовольные взгляды. Кто-то из недавних выпускников открыл было рот, посмотрел на меня, но в итоге закрыл. Волк шел со мной, а кто я такой на корабле знали все. И оправдываться или извиняться я не собирался.

Причалили мы к западному краю панциря, где борозды складывались в подобие уступов и край выходил из воды пологой каменной губой. Из щелей тянуло теплом и гнилой зеленью, а сама серая поверхность была не камнем, а фактически частью панциря, отполированной морем до тусклого блеска.

Швартовы завели за нарост в два обхвата. Корабль встал на якорь, машина смолкла, и в этой тишине сделалось слышно, как гора перед нами звучит. Низко, на самом краю слышимости. Не голос и не гул: звук шел не в уши, а в подошвы и в кости, будто очень глубоко внизу ворочалось что-то огромное. Собственно, так и было.

К сходням на верхней палубе экспедиция стянулась сама, и, несмотря на ситуацию с Вирром, пятьдесят восемь человек из разных подразделений повернулись к сильнейшим. Ко мне и к Мише.