— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тундру, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.