Одна из них находилась прямо перед ней. И в её тёмной, отвратительной поверхности что-то отражалось. Словно в кошмарном сне, королева наклонилась ближе. И увидела.

Это было её лицо, но не то, что она знала. Божественная симметрия разрушена. Кожа, ещё секунду назад безупречно гладкая, теперь была покрыта сетью глубоких морщин и язв. Губы, некогда соблазнительные и пухлые, истончились и побелели, обнажая почерневшие дёсны. Нос искривился, стал крючковатым. Но самое ужасное — это были глаза. Глубоко запавшие, маленькие, они смотрели на неё с таким бездонным, звериным страхом и злобой, что дух захватывало. Это было лицо древней, отвратительной карги, лицо, в котором не осталось и следа от былой красоты. Лишь гримаса порока и ужаса.

Селестия Вейларис Торн, Владычица Северных Земель, отшатнулась. И тогда по лесу, разрывая тишину, пронёсся один-единственный, долгий, безумный крик. В нём не было ни ярости, ни приказа, ни величия. В нём был только чистый, нечеловеческий ужас от встречи с собственным, истинным отражением.

***

Монастырь Сестёр Безмолвного Прощения

В высокой, аскетичной часовне монастыря, сложенной из серого, неотесанного камня, царила утренняя прохлада. Десятки женщин в простых одеяниях цвета увядшей листвы стояли на коленях перед алтарем, на котором возвышалась статуя из светлого дерева. Это была Светоносица Элиана, божество зари, утренней росы и очищения через молчаливое принятие. Её лицо, вырезанное с мягкой улыбкой, было обращено вниз, а руки протягивались к молящимся, как бы омывая их незримым светом.

Тишину нарушал лишь мерный, монотонный гул общей молитвы, слова которой женщины повторяли хором, склонив головы:

— Да примет Элиана скорбь нашу в росу свою утреннюю.

— Да обратит страдание наше в тишину сердца.

— Да омоет молчание грехи наши, и да обретём мы прощение в безмолвии.

Молитва текла, как ручей, заполняя собой каменный свод. В одном из задних рядов, почти неотличимая от других в таком же простом платье, стояла на коленях сестра Лира. Её пальцы судорожно сжимали складки ткани, а взгляд был устремлён в каменные плиты пола, но не видел их.

И в этот миг, когда хор произносил слова «…и да обретём мы прощение…», она резко вскинула голову. Глаза расширились, будто увидели что-то за стенами часовни. Молитва замерла у неё на губах, а затем она громко, почти крикнула, нарушив священный ритм:

— Он здесь!

Звук её голоса, громкий и пронзительный, оборвал молитву. Десятки глаз с немым укором и недоумением уставились на неё. Старшая из присутствующих, Матушка-Настоятельница Агнесса, женщина с лицом, испещрённым морщинами строгости, медленно повернулась к нарушительнице спокойствия. Её взгляд был тяжёл и недоволен.