было ни строчки. "Что-то случилось," – кольнуло Клаву предчувствием. Весна… Дети на каникулах. На работе – заявление и отпуск за свой счет. С привычной механической точностью собрав чемодан, Клава протянула соседке ключи: "Если не вернусь… вещи забери, продай". Что-то недоброе терзало душу. В деревне под Омском домик зиял пустотой. Соседи коротко обронили: "Надежда Федоровна захворала, сестра приехала и забрала ее". Тетя Дора, материна сестра, жила в соседнем районе. Спустя пару часов Клава уже стояла у ее дома в Плодосовхозе. Навстречу вышел муж Доры. Он даже не пригласил войти, прямо во дворе отрезал: "Поздно ты…". Надя померла… И Дора следом за ней ушла. Он все же проводил до кладбища, указал на две свежие могилки, тесно прижавшиеся друг к другу. Сестры навеки упокоились рядом. Постояв в тишине, выплакав горе, Клавдия двинулась дальше. Возвращаться в душный Таджикистан не было сил. Дорога дальняя, жара невыносимая, да и смысла не было. Купила билет до Оренбурга, отправила телеграмму знакомой: "Еду в гости". Но на станции Шильда ее ждала дородная, сильно раздавшаяся Мария. Они не были закадычными подругами, просто вместе трудились на ферме в той самой деревушке, где последние годы жила Клавина мать. Именно поэтому Клава и решила навестить Марию, надеясь узнать правду. В письмах мать всегда писала одно и то же: "Всё хорошо". Мария, зная адрес, могла рассказать, как на самом деле жила Надежда Федоровна в свой последний год. В маленькой Шильде было всё, что нужно для нехитрой жизни: школа, ДК, магазин, элеватор, колхоз, совхоз и еще какие-то учреждения. Но Клаве не пришлось ничего искать. Переночевав у Марии, наутро она договорилась о покупке в рассрочку ветхой хатки по соседству. В домике жила бабушка, мать той женщины, что продавала жилье. Дом был старый, с покосившимися окнами и прохудившейся крышей. Но просторная веранда, банька, широкий двор с березкой у калитки – все это манило своей тихой, непритязательной красотой. Клава решилась въехать немедленно, на свой страх и риск. Еще не прошло сорока дней после смерти хозяйки. В углу на столе стоял стакан с водой и куском хлеба. У икон мерцала лампадка, а единственное зеркало на стене было завешено полотенцем. Но сорок дней истекали через три дня, и Клава не хотела стеснять Марию. У той и так тесно – взрослый сын за тридцать, холостой, дочь Лиза, только окончившая десятый класс, и мальчик-первоклассник – все ютились в маленьком двухкомнатном домишке.