— Всё, Маринарыч, мы спать.
Тем временем уже окончательно рассвело, и Джулия тоже отвалилась. Ну а ещё бы.
— Не смей вставать к завтраку, — предупредил я её. — Сам справлюсь.
И спорить со мной никто не стал. Ну… оно и понятно. Девушка за вчера и сегодня умоталась по самое не балуй. Сам же я принял душ, потом закрыл глаза буквально на пару часиков, и вернулся в зал. Ведь гостей, если уж начистоту, мало интересует сколько спал повар и спал ли он вообще. И если кого-то нужно накормить, значит нужно.
Не дождавшись Конана-бармена, я полез самостоятельно заваривать себе кофе, и тут вдруг понял, что на стойке нет горочек золота, которые присылают мне каждое утро лепреконы. Обидно, конечно. И пусть я к этому золотишку уже накрепко привык, сегодня оно понятно.
Почему так произошло? Да потому что этой ночью «Джентльменский Клуб» не работал, поскольку ночь была особенной для окрестной нечисти. Про синьора Веньера я узнал не много, но понял что личность действительно была масштабная. Насколько я понял, человек всерьёз и не для галочки занимался благотворительностью, и даже когда на какое-то время покинул Венецию, всё равно продолжал поддерживать свои фонды. А таких людей в Венеции даже нечисть уважает.
— М-м-м-м! — занюхнул я дымящуюся порцию эспрессо. — Хорошо.
Влил его в любимую кружку, где уже было сахара и тёплого молока ровно столько, сколько я люблю, а потом опустил глаза в пол и вдруг увидел… пентаграмму. Я сейчас стоял прямо на ней. Сама пентаграмма была неаккуратная, как будто её рисовал ребёнок, а рядом с ней весь пол был исписан закорюками. Не русский, не итальянский, и точно не один из знакомых мне языков — больше на руны похоже.
Эти руны уходили за барную стойку в зал, и дальше-дальше-дальше между столиков, к дальней стене, по стене вверх и тут…
— Да ну нафиг! — я аж вскрикнул от неожиданности.
Древние руны упирались в картину Венецианки. Внизу прямо под ней валялся жирный чёрный маркер, но это не самое главное. Самое главное творилось на картине. Всё в том же пышном бальном платье, что и вчера, уважаемая Венецианка сидела всё в том же кресле и всё в той же позе, вот только в руках у неё появился хлыст. Ну и ещё улыбка вместо загадочной стала какой-то ехидной и самую малость плотоядной.
И ещё на картине теперь нарисована кукла. Клянусь, я пытался сдержать смех, но…
— Ах-ха-ха-ха-ха!
Одержимый оборванец застыл в такой позе, будто пытается выбраться из картины. Ну… как будто прижимается к стеклу с той стороны или тупо играет в мима. При этом на лице кукольного пацана застыл самый настоящий ужас и осознание того, что вот теперь-то он влип по-крупному.