— Нищих что ли не видела? — попаданец протиснулся между кузинами, — Они ведь не только подаяния просят на площадях. Вот так они примерно и живут, в естественной, так сказать, среде обитания.

Он не сразу обратил внимание, что герцогиня Нейторская пальчиками плетёт заклинание.

— Я о другом, граф, — от Камалии сверкнула голубоватой сосулькой магическая стрела и мгновенно пробила голову ближайшего из бомжей, расплескавшись взрывом смеси крови и мозга, — Ты же про Стрелу Льда спрашивал, — в этот момент второй оборванец жутко взвыл и при попытке убежать свалился в местное подобие канализации под открытым небом, откуда раздались хлюпанье вонючей жижи и вопли страха несчастного, — Видишь, это заклинание намного быстрее Огнешара — Лана тебе говорила — но и ущерб меньше. Но, главное, от Льда уже в полусотне шагов спасёт обычный пехотный щит. Зато, среагировать и уклониться от магической стрелки сложнее. Энергии требуют одинаково. Ты чего? — удивилась герцогиня, увидя нахмуренный лоб приятеля.

— Ему голодранца жалко, — просветила её кузина, сохраняя серьёзную мину, хотя сама лучилась иронией.

— Серьёзно? — чуть выдвинувшись вперёд, герцогиня Нейторская взглянула на попаданца, — И в самом деле, — хмыкнула она, — Странно. Игорь, скажи, зачем этому отребью жизнь?

Что он мог ответить? Ведь Камалия искренне не понимала всю бесчеловнчность своего поступка. Она, как и прочие аристократы Орваны, руководствовалась этикой, совсем не схожей даже с понятиями земного средневековья.

Заслуга монотеистических религий Земли заключалась в том, что они дали понятие души и, как следствие, признание ценности любой человеческой жизни, вне зависимости от того, в шелка ли люди одеты или в рваньё.

Здесь же религия вообще однозначных понятий, что такое добро и зло, грех и добродетель, не определяла. Бог Хаос тот вообще поощрял всякие беспутства.

Винить Камалию за её жестокость было бы бессмысленно — она была просто, как тот ребёнок, ещё не понимающий, что такое хорошо, а что такое плохо.

У Игоря не получилось внушить земные понятия о справедливости даже Латане. Его сюзеренша лишь приняла как факт, что другу её жестокосердие претит, и при нём она старалась, как говорится, шашкой не размахивать.

Короткое время у попаданца была надежда, что его рассказы о реальной земной жизни что-то в принцессе поменяют, но она их, как и Тания, воспринимала такими же фантастическими и сказочными, что и те выдуманные писателями истории, только менее интересные и захватывающие. Так что, делиться воспоминаниями о своём мире Егоров вскоре перестал, а расчёт на изменение взглядов Латаны на права и достоинство людей не оправдались. Почти людоедская этика орванских аристократов пустила слишком глубокие корни, чтобы один случайно занесённый в этот мир спецназовец мог что-то кардинально в этом отношении изменить.