Гаврилов не знает, что на самом деле случилось в палатке. И говорить ему об этом нельзя. Преображенский ясно дал понять, что о произошедшем должны молчать все — и я, и Миротворцев, и Дубков.
А Эдуард Дмитриевич этим пользуется. Раз нельзя рассказывать правду, значит можно распространить лживые слухи. Ничего другого я от него и не ожидал.
— Павел Андреевич, да мне без разницы, что у вас там случилось. Факт остаётся фактом — мне передали часть пациентов Дубкова. Теперь зашиваюсь. Не могу даже все их карты найти! — возмущался Гаврилов. — Кстати, две из них должны быть в кабинете Дубкова. Пока пациентов нет, будьте так любезны — найдите их для меня. Пока у него приём не кончился. Эдуард Дмитриевич теперь работает всего два часа.
Лишний раз повидаться с Дубковым? Неописуемое удовольствие. И как я могу от такого отказаться?
* * *
— Нет, Эдуард Дмитриевич, правда, честное слово! — тараторил пациент. — Мне кажется, что моё заболевание прогрессирует. У меня ещё какая-то сыпь начала в складках кожи появляться. Боюсь, а вдруг это инфекция? Или признак онкологического заболевания?
Дубков устало провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя накопившееся раздражение.
Боже, как же этот мужчина ему уже надоел!
На приёме сидел сорокалетний ипохондрик. Барон Никитин. За последние несколько месяцев Владислав Николаевич уже извёл Дубкова настолько, что ему становилось дурно каждый раз, когда Никитин появлялся в очереди около его кабинета.
Сначала пациент жаловался на боли в сердце. Дубков обнаружил у Никитина признаки стенокардии. Пока что совсем лёгкой. Приступы легко снимались препаратами и лекарской магией. Никитин даже у кардиолекаря Миротворцева побывал, но всё равно продолжил пилить мозги Эдуарду Дмитриевичу.
Как только сердце пришло в порядок, он начал придумывать новые симптомы. И каждый, по его мнению, свидетельствовал о скорой кончине.
— Владислав Николаевич, да послушайте же вы меня! — взмолился Дубков. — Эта сыпь — обычная потница.
— А что насчёт моего дыхания? — тут же переключился на другую тему Никитин. — Вот, послушайте, как я дышу. Кажется, будто в лёгких что-то застряло. Я слышал, так может проявляться туберкулёз или опухоль. Сегодня вечером выставка, я не могу позволить себе явиться туда в таком…
Дверь в кабинет Дубкова открылась, и на пороге появился…
— Твою ж мать, как же он мне надоел… — едва слышимо прошептал Эдуард Дмитриевич.
* * *
— Вы что-то сказали, господин Дубков? Не расслышал, — произнёс я, закрыв за собой дверь.
— Что вы тут шастаете, Павел Андреевич? Это — мой кабинет! — воскликнул Дубков.