— Нам сюда, сиятельный Хильдеберт, — скроил умильную физиономию евнух, подведя его к высоченной резной двери. — Патрикий Александр ждет вас.

Евнух царапнул дверь, не смея постучать, и не дождавшись ответа, с поклоном отворил ее. Огромная створка открылась без малейшего скрипа, и Добрята вошел в помещение, размерами напомнившее ему казарму в Сиротской сотне. Здоровая оказалась комната и очень нарядная. Изукрашенные мозаиками стены притянули внимание парня, считавшего картины каким-то непонятным волшебством. Парчовые занавеси спадали мягкими складками, защищая собой сидевших здесь от промозглого холода улицы. На полу кабинета лежал толстый ковер, в котором сразу же утонули ноги, обутые в мягкие кожаные туфли. Тяжелые драпировки, высоченные светильники из бронзы и резная мебель стоили дорого, очень дорого. Намного больше, чем видел обычный горожанин за всю свою жизнь. Напротив двери стоял резной стол, окруженный тлеющими жаровнями, от которых во все стороны шло приятное тепло.

— Сиятельный Хильдебрант! Прошу вас! — из-за стола встал высокий нескладный мужчина с круглым лицом, на котором выделялись острые, проницательные глаза.

Латынь патрикия Александра отличалась от диалекта бургундцев, которым владел Добрята. Так говорили в римской Италии. Патрикий тоже был евнухом, в этом не оставалось ни малейших сомнений. Перепутать эти существа с обычным человеком совершенно невозможно. Особенно когда они открывали рот и начинали говорить. Лицо Александра тщательно выбрито, в отличие от бородатых сенаторов, подражавших своему повелителю. Волосы патрикия, слегка тронутые серебром, вились локонами, постриженные по местной моде, челкой надо лбом. Изысканная ткань длиннейшего одеяния заткана изображениями львов, так любимыми знатью.

Добрята отметил с легким оттенком зависти, что даже пестрота одежд патрикия не производила впечатления безвкусицы. Напротив, глядя на сидевшего перед ним человека, не оставалось ни малейших сомнений в том, кто он, и какое место занимает в этом дворце. Александр просто источал власть, и Добрята чувствовал ее ауру, как и тогда, когда говорил с великим каганом.

— Я Хильдеберт, — насупился Добрята, заметив ошибку. — Советую запомнить мое имя.

— О, простите меня, сиятельный, — патрикий расплылся в улыбке, которая резко контрастировала с его холодным изучающим взглядом. — У вас, франков, такие трудные имена. Еще раз прошу прощения!

— Не ошибайся так впредь! — Добрята без приглашения сел на стул с высокой спинкой, вытянув вперед ноги. — Я убивал и за меньшее. У тебя есть вино?