Он не хотел вспоминать. Тело Лони в бассейне, опрокинутое и расслабленное, как будто она бежала навстречу смерти и лишь в последний момент поняла, кто это был. Будь он чуть побыстрее, говорил Лев, будь порасторопнее, она, вероятно, была бы еще жива. Как он мог чувствовать себя виноватым, спрашивала Лиз и называла его, как и раньше, «мой дорогой мальчик». В этом несчастье нет его вины — он хотел помочь, и ему не надо себя уговаривать, что это было неправильно. Ноги Льва начали вздрагивать. Он не хотел, чтобы мать это заметила, и попросил ее приоткрыть окно. — Будет холодно, — возразила Лиз. — Пожалуйста! Она принесла ему еще одно одеяло и открыла окно на щелочку. Лев вслушивался в ночь. Поток воздуха остудил ему лицо, раздался звук, словно кто-то скребется, потом щелкнул гофрированный жестяной лист за окном, и вскоре он ощутил привычное давление лап на своем теле. Халил подошел к лицу Льва, прижал к его носу свой, влажный, прохладный, Лев приподнял одеяло, и Халил улегся туда, разместив голову вблизи его шеи. Это было первый раз, когда Лев его погладил. Только на следующее утро Лев обнаружил, что кошачья морда была расцарапана, а одна лапа окровавлена. Като приходила к нему каждый день после обеда, они читали тексты по-немецки и по-румынски, зубрили таблицы и уравнения, смысл которых доходил до Льва очень медленно. В школу пришла логопед, сказала Като, она проверяла, все ли дети выговаривают «р». — Rică nu știa să zică: rău, rățușca, rămurică. — Ты выговариваешь? — спросила она. Лев повторил: rău, rățușca, rămurică. Като благосклонно кивнула. — Когда ты говоришь по-немецки, то «р» у тебя не раскатистое. Лев сказал: Strasse, Trauben, Radischen. Като повторила, только Radischen у нее получилось не сразу. — Мне бы хотелось, чтобы мы научились чему-то разумному, — сказал Лев. Взгляд Като стал участливым, но она промолчала. Почему именно этой девочке достался такой ясный ум, Лев не мог объяснить. Она и сама стала бы хорошей учительницей. Когда он ей это сказал, она отрицательно помотала головой, и Лев со стыдом вспомнил о переменах, которые она всегда проводила одна. То, что никто к ней не подходил, даже большинство учителей ее игнорировали, казалось ему правильным, само собой разумеющимся. И кто бы с таким опытом добровольно вернулся в школу? Или здесь что-то другое? Лев протянул Като коробочку, которая лежала наготове на его ночном столике. Она открыла крышку, некоторое время смотрела внутрь, а потом приколола себе на пуловер mărțișor, краснобелый бантик мартеницы.