Проблески Моей матери и Мейн Девять Sas pe thai nas pe [1] . Паром волочил за собой пенистый след. Белая полоса на синей воде еще долго обозначала его путь. Запах дизельного выхлопа, объявления по громкоговорителю, разорванные на куски порывами ветра; ветер был такой сильный, что приходилось нагибаться, рубашки надувались, брюки трепетали, гудело в ушах, в голове, во всем теле. Даже минуты спустя внутри парома этот гул не прекращался, остаточная вибрация, отзвук; и Лев невольно вспомнил, как в самовольно звенящем такте колеблется полотно пилы, затем пол под ногами внезапно затихает, а тонкая пыль из опилок, взмывшая над машиной, опадает — медленно, удивляясь внезапной силе тяготения. Холодный воздух струился из кондиционера, покалывал костяшки пальцев, трогал бумаги, камешки, ракушки, что скопились у них в карманах, как намытая добыча прибоя. Като укутывалась в шарф, подбирала под себя ноги. Лев вертел в руках сосновую шишку, она была с того дерева, в тени которого они обедали. Като набрасывала беглыми штрихами силуэт задремавшей девочки, сидевшей напротив. Она документировала каждый день совместной поездки, фиксировала сцены, которые им приходилось наблюдать или участвовать в них, а иногда и его: мужчину с необычно длинной бородой, читающего в кафе, у газетного киоска, прислонившегося к машине, с автомобильной картой в руках. Лев пытался поймать ее взгляд, но он метался между девочкой-объектом и альбомом для эскизов. Угольный карандаш зачернял бумагу, пальцы и подушечки ладоней. Она перекидывала листок, начинала снова и снова. В этот момент углубленности мешать ей нельзя. Под сосной он ей признался, что ему придется вернуться. Като, казалось, не огорчилась и не удивилась, она среагировала так безразлично, как будто давно уже знала, что его так мучило. Может быть, она и сама хотела в свою привычную рутину, назад в свою жизнь. Вот только: в каком городе, в какой стране? Для него это путешествие было отъездом, а для нее — переходом, возможно даже завершением. И ведь как-никак они обрели друг друга в этом противонаправленном движении. Они перебирались с места на место уже шесть недель, из Цюриха в Париж, потом в Нант, Монпелье и дальше вдоль побережья на восток. Иногда расставались, целые дни проводя в разлуке; им не требовалось объяснять свое настроение, внезапную идею. Ведь они слишком хорошо знали друг друга и слишком долго пробыли порознь. Они осматривали города и деревни, совершали пешие вылазки, ходили плавать, когда ближе к осени пляжи пустели, словно