язык на румынский, вырастить четверых детей, из которых только Лев был ей родным? Он никогда не задумывался, насколько болезненным стал для Ферри ее уход. Был ли он здесь хоть раз после ее бегства? Лев поднял обломок стекла, что лежал у верстака. Потом услышал, как открылось окно. Чего ему здесь надо, спросил мужчина. И вдруг он больше не мог врать себе. Здесь он оказался ради чего-то определенного. В туалетной комнате одного ресторана он умылся, пригладил свои пыльные волосы. Посмотрел в зеркало и смочил потрескавшиеся губы. Не желает ли он что-нибудь съесть, предложил ему официант. Может, попозже, ответил Лев и быстро вышел наружу. Дойдя до ее дома, он уставился на окно во втором этаже, в которое так часто бросал камешки. На подоконнике все еще стояли кактусы, за железными воротами слышались голоса, кто-то упражнялся на скрипке. Мужество покинуло его, он повернулся, пошел к Ученической лестнице Школы на холме. Под деревянной крышей перехода было сумеречно-тепло. Как всегда, он сосчитал ступени, ведущие к лицею. Поднявшись наверх, он услышал знакомый голос. — А это и правда ты. Перед ним стояла Астрид. Она сжимала рукой полы своего вязаного жакета, хотя холодно не было. — Я увидела тебя перед нашим домом. — Да, я… — Ты здесь, чтобы полюбоваться видом? За деревьями простирался город с его улочками, стенами и башнями, паутиной кабелей и телевизионных антенн. Сколько раз Льва, когда он гостил у своего деда, посылали в магазинчики — за молоком, за хлебом; он проводил в очереди целые часы с другими женщинами и мужчинами, которые тоже надеялись, что вывеска «Lapte» или «Pîine» [4] в тот день будет соответствовать правде, а не окажется эрзацем — иногда бывает достаточно и слова. Ожидающие тихо переговаривались, стояли кучно, плечом к плечу, и теперь, когда Лев размышлял об этом, его удивляла та смесь из покорности, оцепенения и терпения. — Как поживаешь, Астрид? — Хорошо, — ответила она, все так же крепко сжимая рукой полы своего жакета. — Скоро выйду замуж. — Я рад за тебя, — сказал Лев. И действительно почувствовал одновременно радость и облегчение. — Я пришел попросить у тебя прощения. — Я надеялась на это, — сказала Астрид. Сперва он подумал, что неправильно запомнил место. Потом ему пришлось признать, что его велосипед угнали. Вот оно, наказание, точно наказание, что же еще. Он попросил прощения, но этого было мало, так легко никто не смог бы отделаться. На мгновение он испытал искушение уехать на одном из тех велосипедов, что стояли там без замка. Разве это