взгляд. Тепло помещения пригвоздило Льва к порогу. На волосах Като таял снег, она тоже не шевелилась, уставившись на увиденное. Так бывало всегда, когда приемник играл какую-нибудь песню Марии Тэнасе. Люди затихали, некоторые закрывали глаза, другие таращились в пустоту, подперев голову рукой, что-то менялось внутри, исчезало или собиралось в единое целое. Голос у нее был терпкий, не классически красивый, нежный и величественный, она пела о любви или о застолье, ее песни простирались от Марамуреша через Трансильванию до Валахии. Ей запретили выступать, ее песни не разрешали транслировать — и это, как видно, сработало. Песня закончилась, только треск из приемника обмерял помещение, но группа людей неподвижно замерла. Лев и Като также остались в дверях, не в состоянии нарушить картину. Эта тишина, подумал Лев, рождается из звуков, и она все еще говорит о них, насыщенная и цельная, и ей еще предстоит испариться, словно дыму. Женщина прервала немоту. — Что вам здесь нужно? Это звучало не враждебно. Вина, что это такое? Не было никакой вины, лишь череда решений. У Льва был отпуск из армии, и он в первый же вечер подъехал к ее дому на машине своего деда. Не успел он выйти, как увидел ее тонкую фигурку на дороге. Като пробегала мимо грушевого дерева так близко от качелей, что те даже покачнулись; перешагнула через низенькую ограду, которая в нескольких местах уже склонилась до земли. Пассажирская дверца распахнулась, Като протянула ему бутылку и воскликнула: «Поехали!» Когда он спросил куда, ее ответ был: oriunde — куда глаза глядят. Они поехали в гору, поворот за поворотом, несмотря на снег, который начал падать; прихлебывали водку, пока не согрелись и не потеряли представление о том, где находятся. — Вам ни в коем случае нельзя уезжать, — определила женщина, выглянув в окно. — Поедете завтра утром, если что-нибудь сможете увидеть. — Но мне нужно сегодня вернуться, — тихо сказала Като. — Тебе, сокровище мое, вообще ничего не нужно. Или ты хочешь, чтобы мы завтра зажгли заупокойную свечу? Милена, так ее звали, подала им овощной суп. Водки не налила, потому что от обоих несло, по ее словам, как из ее шинка на Вознесение. Двое мужчин попрощались. Того, который остался, Милена представила как своего брата. У Камиля, лет тридцати на вид, были средней длины волосы и крепкое телосложение. Выглядел он мрачным. Так, будто незадолго перед тем узнал о каком-то несчастье. И он страдал нервным тиком: его левый глаз дергался. В выстуженной комнате верхнего этажа для них разложили