обгоняли ее, содержимое чьей-то рюмки пролилось, муж Бредики смеялся, лежа на полу. Лев заметил в сторонке мать и своего дядю, погруженных в разговор так, будто окружающее веселье им совсем не мешало. Брат его покойного отца был директором отеля на Черном море, рослый мужчина со скупыми, уверенными жестами и бородой с проседью. От него исходило неукротимое жизнелюбие, но также и строгость, так что Лев в его присутствии всегда немного робел. Он напоминал ему отца, только без привычной нежности. Его дядя редко бывал тут в гостях. А когда приезжал, неизменно ввязывался в спор с Валеа. Лев почувствовал укол от одного его вида и хотел, чтобы это чувство распуталось так же легко, как узелки на бусах Бредики. Двое мужчин везли Льва в эту ночь домой. Дорога, должно быть, стала еще более ухабистой, в какой-то момент мать понесла его одеяло в руках, потому что ей надоело то и дело за ним нагибаться. Лев лежал неукрытым в ночном воздухе, крепко держась за края носилок обеими руками. Один из мужчин сказал, что ему надо отлучиться, и, пока Лев раздумывал, что бы это значило, ушел и другой. Тогда мать накрыла его одеялом и подоткнула его так крепко, что Лев едва мог пошевельнуться. Она выжидательно прислонилась к носилкам, принялась ругаться. Эти проклятые пьянчуги, сказала она, сбежали. — Что же нам делать? — спросил Лев. Лиз попыталась сдвинуть с места это ложе на колесах, но через несколько метров оно застряло, и она сдалась. И принялась смеяться: — Подождем. — Чего? — Что нас кто-нибудь найдет. — А если никто не появится? Лев принялся ворочаться под покрывалом, пока не высвободил одну руку. — Присядь, — предложил он. Она глянула на дорогу, чтобы убедиться, что никого нет, потом подвинула его ноги и присела. Тишина или то, что ночь выдавала за нее: крик совы, лай собак, шум реки, чей-то смех. Небо было огромным, как будто носилки стояли под выпуклым стеклом часов. Самое время спросить мать, верит ли она, что он однажды снова сможет ходить. И будет ли Бредика счастлива. Самое время спросить, не тоскует ли она по его отцу. Но это были не вопросы в обычном смысле слова, не слова и фразы, а лишь их отголоски, направления мыслей, и он их так и не задал. Его представление о матери — даже во тьме, даже если между ними и не состоялся такой разговор — было совершенно отчетливым. Так что этого хватило. Позднее пришли его дядя и Валеа, чтобы забрать их. Это они, придя домой, заметили, что двоих не хватало. Распорядок дня не позволял времени течь без границ. По утрам мать его мыла,