Часы пробили десять, молоденькая администраторша подняла взгляд от стола и скучающим голосом назвала имя Присциллы. По приемной прокатилась волна стонов, толпа хлынула к столу ассистентки, требуя сказать, когда наступит их очередь. Это были новые клиенты, съехавшиеся со всех концов мира, чтобы утолить нездоровое любопытство и поглядеть на провидицу. Правда, всех отвлекла вода — самое синее море, что они когда-либо видели. Пейзаж портили только китайские гиды — размахивали флажками, загоняя потных туристов обратно в автобусы, — да безвкусно одетые молодожены, приехавшие на Гавайи в свадебное путешествие, они заполонили пляжи и танцевали что-то вроде танца хула — делали невинные на взгляд белого человека и оскорбительные для коренного населения острова движения.

— Оно вообще того стоит?

— 약속이있는 줄 알았는데![9]

—Tôi đợi lâu lắm rồi![10]

—¡Solo tengo una pregunta![11]

Постоянные клиенты — матери, которые летят на Кауаи с пересадкой на Оаху, — наоборот, не отвлекались на самую прозрачную воду в их жизни. Им не терпелось получить ответы на вопросы, на которые не отвечали ни многочасовые молитвы, ни медитации, ни самые щедрые подношения Будде. Матери приезжали спросить женщину о будущем их детей и внуков и о том, посмотрят ли когда-нибудь их мужья на них иначе. Больше всего им хотелось узнать, найдут ли они свое счастье — которое не в детях, — даже если их с детства учили ничего не просить для себя. Потому что ни их матери, ни матери их матерей своего счастья так и не нашли.

Но Маи Зыонг нашла. И Ли Минь Зыонг. И Оань Зыонг.

Теперь пришел черед Присциллы найти свое.

Присцилла встала, надела туфли, разгладила летнее платье в цветочек и закинула сумку на плечо. Волнуясь, она прошла в дальнюю комнату без окон. Открыла дверь и увидела вьетнамку — неопределенного возраста, с густыми черными волосами, как у матери и бабушки. Мать умерла пару лет назад, и Присцилла все еще горевала, не могла отпустить их непростые отношения. Горе не проходило, как Присцилла ни старалась облегчить его.

Войдя, она вздрогнула при виде отражения в стекле шкафа — готова была поклясться, что оттуда на нее посмотрела мать. Вглядевшись, она увидела собственное лицо — лицо женщины пятидесяти трех лет. Из-за морщин она приняла свое отражение за образ матери. Она встряхнула волосами и решила на этом не зацикливаться.

Присцилла села напротив прорицательницы и нервно прокашлялась. Она не знала, на каком языке заговорить — на английском или вьетнамском? Таинственная хозяйка придвинула к ней коробку с бумажными платочками, Присцилла не сдержала смешок.