Его, как и меня, беспокоило рассказанное колдуном, но я все еще лелеял надежду, что тот ошибался.

— До сих пор ни одного подтверждения с юга. Все молчат о заразе, Проповедник. Колдун мог и соврать.

— Мог, — не стал спорить тот. — Но боюсь, новости просто еще не дошли до нас. Путь очень не близкий.

Здесь он прав. Хагжит довольно далеко, море в марте-апреле бурное и штормовое, так что корабли с юго-востока задерживаются.

— Пока не буду думать об этом.

Он нахмурился:

— Негоже прятать голову в песок, Людвиг. И доколе будет он не верить Мне при всех знамениях, которые делал Я среди его?[5]

— Проповедник, у меня куча других занятий. Я ни на что не могу повлиять. Разумеется, я предупрежу Братство, а они отправят этот слух дальше, но в итоге, если эпидемия действительно началась, ничего не изменится. Даже если закроют порты, даже если выставят кордоны, даже если на каждой возвышенности посадят по волшебнику, который будет сжигать всех, кого увидит, — мор все равно найдет брешь. Это не локальный источник, как в Солезино, который вовремя взяли в оцепление.

— Надо топить все корабли, идущие из Хагжита. — Он увидел, как у меня поднялись брови. — Я просто так предложил. Но другие скажут, что южане безбожники, так что греха в их убийстве нет.

— Так и будет. Корабли станут задерживать, заставлять разворачиваться назад или уничтожать. Но ночь темна, а океан велик. Кто-нибудь всегда проскочит. На барке или утлой лодке. Да в конце концов, волны прибьют труп зараженного с потопленного корабля к нашим берегам. Если эпидемия действительно так сильна, как говорил Вальтер, то приход смерти всего лишь вопрос времени.

— Надейтесь на Него во всякое время; изливайте перед Ним сердце ваше: Бог нам прибежище[6] . Только это и остается, Людвиг.

Кормчий переложил руль, и неспешная баржа стала прижиматься к открытому правому берегу, а затем вошла в один из многочисленных узких протоков. Впереди показалась приземистая пристань, ряды домов, чадящие черным трубы жироварен, склады и подводы. На последние с барж сгружали товары.

— Знаешь, что меня больше всего бесит в моей новой жизни? — внезапно спросил Проповедник. — Не отсутствие сна и даже не то, что я не нуждаюсь больше в пище и вине. Меня просто начинает трясти, когда я вспоминаю, что теперь почти не могу ничего трогать.

— Ты о предметах?

— Конечно, я о них! Почему этот гад, — он ткнул пальцем в Пугало, — может, если только захочет, швыряться полными винными бочками, а я, в свой самый лучший день, способен едва приподнять твой кинжал над землей?

— Потому, что ты светлая душа, а он темный одушевленный.