Никакой магии. Никакой некромантии.

Чистая анатомия, помноженная на знание энергетических меридианов тела, о которых не пишут в их медицинских учебниках.

Эффект был почти мгновенным.

Лиловое свечение не погасло сразу. Оно замерцало, как пламя свечи на сквозняке.

Стало тускнеть, терять плотность. Магическая связь, потеряв свои «якоря» в их нервной системе, начала распадаться. Через тридцать секунд они с тихим стоном облегчения буквально распались в разные стороны кровати, как две намагниченные фигурки, у которых внезапно выключили ток.

Браслет на руке парня, до этого светившийся изнутри, окончательно потух и с тихим звоном соскользнул на пол, превратившись в обычную дешёвую безделушку.

— Невероятно… — выдохнул Поляков, глядя то на меня, то на шприц в моей руке. — Но как… как вы это сделали?

— Магия всегда паразитирует на физиологии, — пояснил я, убирая шприц обратно в саквояж. — Она использует нервы как провода, кровь как топливо, мышцы как рычаги. Прервите физиологическую связь — и самое мощное заклинание развалится, как карточный домик, которому подпилили основание. Вы думали разрушить дом, коллега. А нужно было всего лишь выбить из-под него фундамент.

Дальнейшее было предсказуемо и скучно, как любая человеческая драма.

Бестужев-старший обрушился на сына с холодной, уничижительной тирадой. Он не кричал. Он чеканил слова как приговор, говоря не о морали, а о «чести рода», «репутации» и «политических последствиях». Это был не разговор отца с сыном. Это был выговор главы корпорации провинившемуся топ-менеджеру, который чуть не обрушил акции компании.

Девушку, Елизавету Смехову, выставили из номера быстро и безжалостно. Граф даже не удостоил её взглядом, обратившись к Виктору: «Проводите сударыню. И проследите, чтобы она забыла этот адрес».

— Через час ты будешь на приёме, — рычал граф на сына, когда за ней закрылась дверь. — И будешь улыбаться так, будто сегодня лучший день в твоей жизни. А этот… инцидент мы забудем. Навсегда.

Аглая, которая заглядывала в номер, пока я «оперировал», наблюдала за этой семейной драмой с плохо скрываемым, почти научным интересом антрополога, изучающего дикие племена.

Поскольку она пришла со мной, то охранник не стал препятствовать. Только взял с неё клятву о неразглашении.

— А я-то думала, это только у нас в семье такие скандалы, — шепнула она мне на ухо, когда мы остались одни. — Оказывается, у всех аристократов свои скелеты в шкафу. Или, в данном случае, склеенные дети в спальне.

Я усмехнулся.

Её способность находить иронию в самых катастрофических ситуациях была почти так же хороша, как моя. Через полчаса, после того как Пётр Бестужев был приведён в состояние, подобающее наследнику рода, мы все вместе — я, Аглая и два внешне абсолютно спокойных Бестужева, отец и сын — отправились в их особняк.